Когда я его увидела в библиотеке, то сразу узнала. Он нисколько не изменился.
«А чего мне меняться. Как был лысый до катастрофы, так и остался. И болезней у меня не убавилось. У меня их столько, что никакая радиация не поможет» — это были первые его слова.
— «Слушай, а почему ты не в своем Израиле?» — спросила я.
— «А че там хорошего? Жара как в печке и стреляют. Если не стреляют, то камни кидают…
Я уже три года как в России. Гражданство-то двойное. Поначалу, когда в Израиле пекло, я сюда к родителям на все лето приезжал. А как в Ростове зима — так я в Израиль сваливал. Там зимой теплые дожди идут и апельсины по обочинам валяются. А в этом году не поехал в Израиль, потому как дорого и война, вот и накололся, тудыть твою мать!
Под катасрофу эту сраную попал. А ведь говорили, говорили, говорили мне, дураку, умные люди — не таскайся на Дон. Там теперь атомную пустили! А я не послушал. На авось понадеялся. О я, несчастный шлемаза-поц-тухес, мать твою раз так да раз этак!
Впрочем, чего жалеть. Все равно врачи меня к смерти приговорили… А может оно и к лучшему, что я здесь оказался? Мне даже здесь кое-что нравится. Главное, что так тихо вокруг все стало, так спокойно. Трупы они такие мирные, безобидные. Уж куда поспокойнее арабских террористов. Если бы не эти солдатушки-бравы-ребятушки, что нас блокируют, жизнь была бы совсем в кайф.
Так что, проболтаюсь здесь еще с месячишко а потом свалю из Зоны.
Знаешь, как я буду умирать? В весеннем лесу на берегу Черного моря, а не среди этих бетонных коробок. Проберусь на Западный Кавказ, пока силы еще есть. А этот город мне еще раньше надоел. Мне не жаль, что он накрылся. Я никогда его не любил. Туда ему и дорога.
Что такое город вообще? Большой город. — Это каменные джунгли, асфальтовые поля и фекальные реки. В общем, гадость, гадость, гадость, урбанистическая язва на теле Дона.
Гадючник, муравейник, противоестественная среда обитания.
Наташенька! Дорогая! Я тебя всегда любил! Давай вместе умрем!
Выберемся отсюда! Из этого огромного склепа. У меня в одном месте легкий мотоцикл припрятан. Я уже думал как мы это сделаем. Ночью переправляемся на двух связанных лодках через Дон. У меня на Гниловской казачок знакомый был. У него спортивно-туристский клуб там находился. Это Юра Дегтярев из „Казачьего Адмиралтейства“.
Может, он даже еще жив и мы встретимся? Он парень крепкий… Мотоцикл перевезем со снятыми колесами. Соберу его на том берегу. На другую ночь проберемся за Койсуг пешими, бесшумно, чтобы эти ублюдки-солдаты не услышали. Это хорошо что мотоцикл легкий. Самый раз его катить на себе. И только за Койсугом заведем агрегат. И рванем на юг проселочными дорогами, подальше от трассы. Днем прятаться, ночью ехать. На вторую или третью ночь мы уже в горах. А там, дальше и Джанхотский бор пицундской сосны. Последний раз накупаемся в море, а дальше и умирать не так обидно…
Единственное чего я боюсь, так это того, что и там природа тоже пострадала.
И все эти заповедные боры зачахли. Ведь масштабы катастрофы огромны. Ты что думала, что вот взрыв прогремел, Ростов с Волгодонском накрылись и все?! Черта лысого!
Взрыв в таких делах это не главное. Главное — это пожар после взрыва. Станция может гореть неделями, месяцами, подобно нефтяной скважине. И все это время непрерывно разбрасывать радиацию на целые страны, куда ветер подует. Сегодня ветер на запад — значит, выпадают радиоактивные осадки на Румынию, Венгрию, Молдавию, даже на Австрию. Завтра на север — значит, Москва расплачивается за свои грехи. На юг — туркам и грузинам надо свинцовые памперсы одевать и так далее… Так уже один раз было после Чернобыля. Пол-Европы цезием засрали. Европейские продукты сельского хозяйства никто в мире тогда покупать не хотел…»
Бедный Коля много знал про радиацию. Пересказывать долго. Нечего и говорить о том, что я без колебаний согласилась на его романтическое предложение «умереть вместе».
Вообще, поймала себя на мысли, что в этом предложении есть что-то декадентское, в духе поэзии символизма, которую я когда-то в другой жизни, изучала в университете.
Почему же я все-таки осталась здесь, в этой, как говорил Коля, «каменной ловушке»?
А потому что снова осталась одна. Коля-Еврей не успел осуществить свой план. Он слишком быстро умер. Угас в одну неделю. Абсолютно ничего не ел. Был в полном сознании и перед смертью… шутил насчет переселения душ.
Он всегда был мужественным человеком. Еще когда врачи его в первый раз приговорили к смерти, и он лежал в палате смертников, то оттуда раздавались взрывы хохота. Это Коля-Еврей демонстрировал «сокамерникам» с каким выражением лица он скоро будет «возлежати во гробе». Возможно, именно оптимизм спас тогда этого бедолагу.
А вот теперь не помогло ничего.
Смерть косит и косит людей. Все меньше читателей в нашей библиотеке.
«И мой сурок со мной»
У меня в подвале жил… сурок. Его когда-то детенышем привезли из заповедника и он так у меня и прижился. Он страшно привязался ко мне. Стоило его оставить дома, он начинал плакать и царапаться за дверью. Приходилось всюду таскать его с собой, что вызывало настоящий ажиотаж у окружающих. Пока был маленький — еще ничего. Он путешествовал сидя у меня на шее наподобие живого воротника, или на плече, как попугай у Джона Сильвера из «Острова Сокровищ». Когда зверек подрос, то стал размером со средней величины собаку. На шее уже не потаскаешь. Пришлось заводить ему шлеечку, поскольку шеи, как таковой у этого толстячка не было. И водила я его на этой шлеечке как собаку.
Сурок вместе со мной пересидел катастрофу в подвале. Причем он забился в такой дальний закут, что я его неделю не могла найти. Потом проголодался и сам вылез.
Радиация на него не действовала. Лишь только животик у него облысел. Но он продолжал бойко шуршать по закоулкам моего спасительного подвала. В первый период моего подземного сидения, когда я еще не вышла на поверхность, он сильно скрашивал мое одиночество. Я даже дрессировала его со скуки. Научила танцевать на задних лапках под песенку «И мой всегда и мой везде и мой суро-о-ок со мною». Хоть в переход иди деньги зарабатывай.
«Летающие крысы»
В один прекрасный день я испытала потрясение.
Обычно по утрам меня будил мой любимый сурок, покусывая мне пятки.
И на этот раз кто-то кусал меня, но гораздо сильнее обычного.
Я проснулась от сильной боли.
Вместо милой усатой мордочки сурка на меня уставилась зловещая, кошмарная харя. Те же усы, те же зубы грызуна, но огромные и желтые. Те же бусины глаз, но злобные. То же шарообразное туловище, только заросшее серой клочковатой шерстью. Длинный лысый хвост и размеры раза в три больше моего сурка.
Это крыса. Причем, судя по размерам, крыса-мутант с раздувшейся шишковатой головой и мощными кривыми когтями. И самое интересное — пальцы то у нее с перепонками!! На серой шерсти белели отвратительные проплешины, вперемежку с бородавками.
Я почти автоматически швырнула в чудище толстым юбилейным томом Пушкина. Мерзкая тварь отступила в темноту, откуда раздался писк, переходящий в рев, похожий на шакалий.
Тварь не появлялась несколько дней. Зато потом их пришло сразу трое. Мой несчастный сурок забился под кровать, а потом и вообще исчез. Когда я разбирала свои книги, то обнаружила, во-первых, что книги были наполовину изгрызены. Некоторые тома просто съедены. За стопкой превращенных в труху журналов лежали кости моего бедного друга.
«И мой сурок со мною…» Вот тебе и сурок.
Ужасно было то, что кости эти были не просто обглоданы, но измельчены! Треугольный череп сурка расколот на несколько частей. Это какие же мощные челюсти у этих тварей!
Коля-Еврей рассказал мне, что эти крысы-мутанты завелись в подземельях Ростова еще до катастрофы. Жили они только в легендарных ростовских катакомбах и никто их никогда их не видел, кроме диггеров, которые там лазили. Крысы эти были совершенно слепые, а перепончатые лапы у них выработались как видно из-за плавания в фекальных водах.