Фу, какая гадость!
Теперь они начинают выходить на поверхность и заполонять город. Радиация дала толчок для «ихней мутагенности» как изысканно выразился Коля-Еврей. Твари эти после катастрофы подросли еще на пол-метра и у них, кажется, прорезалось зрение.
Говорят, есть еще новая разновидность каких-то подземных ублюдков. Их и крысами-то назвать трудно. У них вообще чешуйчатая кожа, чем-то напоминающая африканского броненосца-муравьеда.
«Это все мутация делает. Радиоактивное воздействие дико увеличивает скорость эволюционных процессов в организмах и приводит к таким фантастическим результатам» — сказал всезнающий Коля. Он и дальше «обнадеживал» меня, пресерьезно уверяя, что «скоро и летающие крысы появятся». — «И что они нас тогда заклюют?»-наивно спрашивала я. — «Нет. К тому времени мы умрем».
После этих разговоров колины летающие крысы представлялись мне чем-то вроде птеродактилей с огромными перепончатыми крыльями.
Эх, хорошо бы напустить сотню-другую этих «летающих крыс» на тех, кто придумал весь этот «мирный атом»!
Ночью мне снились «летающие крысы» преследующие одного моего знакомого журналиста, который когда-то, еще до катастрофы, кропал продажные статейки о пользе и прогрессивности АЭС в Донском крае.
Лысоватый репортер мелко сучил коротковатыми ножками, улепетывая от серого монстра-птеродактиля, клюющего «журналюгу» сверху.
Так ему! так! — совершенно не по-христиански думала я.
Встреча с прошлым
После долгих раздумий решила посетить свою любимую конно-спортивную школу. Раньше не ходила туда., по той же причине как и к поэту Ершову и в клуб «Лила». Боялась будоражить счастливые воспоминания. Хотела, чтобы прошлое так и осталось светлым, незапятнанным. Поэтому боялась приходить туда, к моим любимым лошадкам. Но теперь надо попрощаться хотя бы с их костями.
Вот стою перед ржавыми воротами ипподрома на улице Варфоломеева. Как все заросло бурьяном! Даже скакового поля не видно. Я взобралась на окаменевшую от времени кучу навоза чтобы все-таки увидеть поле. Оно как африканская саванна заросло группами молодых деревьев. Большие кусты выросли на старте. Нашей любимой десятой конюшни, в которой я провела все детство, за этими зарослями не видно совсем.
С трудом раздвигаю траву, пробиваюсь к конюшне. А ведь раньше здесь был асфальт по которому мы шагали лошадей. Водонапорная башня проржавела и упала — лежит себе поперек бывшей дороги. Ржавая коневозка стоит. Вот и ворота нашей конюшни. За ними мертвая темнота и тишина. Почему так темно? Как в пещере у негра. Наверное оттого, что стекла заросли пылью и свет не пускают.
Ни звука. Пахнет сыростью и тленом, через который пробивается слабый запах травы. Наощупь захожу в проход между денниками. Здесь должны лежать кости лошадей. И точно. Что-то белеет в сумраке крутыми ребрами. Длинный череп в истлевшем недоуздке.
Лошадь, судя по всему стояла на развязке и подохла.
Но вдруг, о ужас, в полной тишине раздался скрип. Прозвучал он как удар грома! Я тихо двинулась по направлению звука. Увы, это просто игры сквозняка со старой дверью в нашу тренерскую каптерку. На пороге спотыкаюсь об гору пустых бутылок. Их тут море — толстым слоем лежат по всему полу.
На драном кресле сидит труп, запрокинув лысую голову. Лицо объедено крысами, но по неизменной кожаной куртке можно догадаться, что это наш завхоз. Бедный Мурман — не успел бежать. А может и не хотел? Жалко было лошадок бросать? Зато и умер не столько от радиации, сколько от любви к Бахусу. Как видно он перетащил в свою каптерку содержимое всех окрестных винных магазинов. Хорошо человек погулял напоследок. Царство ему небесное. И не только ему. Напротив мои глаза различили труп другого счастливчика. Он покоился головой на столе уставленном мутными стаканами. По землистой кепке узнала старого алкаша Дядю Васю по прозвищу «Чтоб ты сдох». Тоже вволю оттянулся перед смертью. В предманежнике лежит с бутылкой в мумифицированной руке какой-то неизвестный. Скорее всего это еще один алкаш, только молодой — Бэшка. Он запомнился мне внешностью молодого неандертальца. В его словаре было тридцать слов, как у Эллочки-Людоедки, половина из них мат. Такого не жалко.
Пнула эту падаль ногой, хотя в прежней докатастрофической жизни этот уродец за мной ухаживал.
Интересно, где же остальные наши? Где Татьяна Анатольевна, Ваня Суворов, где Дина, Шура, Ира… Никаких следов.
Хорошо бы взглянуть на кобылу Машу. Красивая была лошадь, хоть и коварная. Сколько ездоков поскидывала. Недаром ее так боялись дети из учебной группы. Теперь ни группы, ни детей, ни лошадей.
Вот машин денник. Но почему он пуст? И дверь распахнута. И соседние денники все открыты. Лошадиных костей не видать, кроме останков той, злополучной первой, что на развязке стояла.
Догадываюсь. Наверное наши ребята пооткрывали наспех все денники, выпуслив лошадей умирать на волю.
Осталось осмотреть нашу каптерку. Там прошло все мое детство. Наверное и сейчас в ларях лежат уздечки и недоуздки сшитые моими руками. Зажигаю спички. Но что это?!
Комната почти пуста. Стены голые. Ни одного седла, кроме одного, старого, негодного без путлищ. Лари со снаряжением раскрыты.
Широко раскрыты ворота на улицу Текучева.
Ах, вот оно что! Наши конники попросту ускакали из города, как только началась паника. Пока я пряталась в своем герметизированном подвале, наши ребята спешно седлали лучших лошадей. Теперь легко представить как они бешено помчались на Северный и дальше, через поля, лесополосы, канавы… Через сутки они уже были в двухстах километрах к северу от Ростова и, вполне возможно, не попали под радиоактивное облако.
Лошадей, конечно, загнали, но свою жизнь спасли.
Какие молодцы! А я дура, думала отсидеться. Надо было из этой проклятой библиотеки сразу же дуть на ипподром. Ведь как близко! От Пушкинской до Варфоломеева рукой подать.
Какое опоздалое прозрение.
Я села на ларь и попыталась заплакать. Слез не было.
Два года после катастрофы
Все умерли. Жуткое одиночество. Подумываю об эвтаназии. Но как безболезненно уйти из жизни? Все способы самоубийства такие отвратительные (специально просмотрела в нашей библиотеке книги по судебной экспертизе)…
Нет уж, лучше умру. Ха-ха, естественной смертью. Нечего сказать, «естественная»…
Подобные настроения преследовали меня полгода. Спасло писание этого дневника и обострившаяся борьба за существование. Дело в том, что теперь продукты стало добывать все труднее. В магазинах хозяйничают громадные крысы, о которых я уже упоминала в истории с бедным сурком. Они чувствуют себя в этом радиоактивном мире очень хорошо, вырастая до длины в полметра. Они поели всех собак в городе.
Кстати, надо достать хорошую сетку…
Три года после катастрофы
Сегодня выпал последний зуб. Но зато голова не болит уже три недели! А я, признаться, давно привыкла к постоянной головной боли.
В общем, полегчало. Появился даже интерес к внешнему миру, к политике. Снова регулярно слушаю приемник.
Оказывается, появление зоны радикально изменило карту России. По «Би-би-си» говорят, что в результате «второго Чернобыля» (так они теперь называют ростовскую катастрофу) пострадали страны Южной Европы. Те самые страны, которые в свое время польстились на дармовую чубайсовскую электроэнергию, ради чего и запустили атомное чудище в Волгодонске.
Это называется «за что боролись, на то и напоролись». Поделом им! Теперь Запад запретил России баловаться с «мирным атомом».
Ах, если бы раньше!
Ну а сейчас из-за наличия нашей зоны Россия навсегда потеряла выход к Черному морю — заодно и весь Кавказ, не говоря уже о Чечне. Территория зоны перекрыла основные стратегические пути для контроля за Чечней, и она впервые осталась предоставленной самой себе.