Уж не чеченские террористы ли подстроили взрыв на атомной?!
Впрочем, какой взрыв?
Атомщики всю лысину проели пропагандой о том, что РоАЭС, в принципе, взорваться не может. Она, как видно, и не взорвалась сама. Ее взорвали извне! Террористы проклятые. После падения небоскребов в Нью-Йорке все стало возможным…
Ходили слухи, что по атомной ударила ракета с Украины. Дескать, чеченцы выстрелили, или просто подкупили своими баксами жадных хохлов. Но вероятнее всего, классический вариант, когда на РоАЭС свалился самолет со взрывчаткой.
Пять лет после катастрофы
Впервые за последний год пролетел вертолет. После многомесячной гробовой тишины — это просто потрясение. Есть и изменения к лучшему. Куда-то ушли все крысы. Что-то не по душе им наш город. Точнее, это только мой город. Мне не с кем его делить… Сейчас я как бы заново открываю его. Брожу одна по этой огромной каменной пустыне.
Настроение — философско-созерцательное. Любуюсь долгими закатами, думаю о Боге. Я почти забыла, кто я. Почти забыла о своем теле. Иногда кажется, его вообще у меня нет. Тем более, что мои физические потребности сведены к невообразимому минимуму. Вот уже три года я ни при каких обстоятельствах не смотрю на себя в зеркало и совсем не знаю, как я выгляжу. Наверное, страшно. Но какое это все имеет значение?..
Я вообще в мыслях представляю себя совсем другой: бесплотной, легкой, молодой. Мне снятся красивые фантастические сны. Во сне я расчесываю свои длинные прямые светлые волосы — те самые, которые сводили с ума мужчин в конноспортивной школе.
Никаких волос у меня давно нет, но я представляю, что они у меня как бы есть и что я прежняя ослепительная двадцатилетняя Наташа.
Большая прогулка
Кажется так назывался старый французский фильм из той, другой жизни. Настолько далеко, что похожа она теперь на другую планету.
Когда же он кончится это страшный сон… Каждый новы день в моем подвале представляется тягучей вечностью.
Мне до безумия надоел этот бетонный потолок, который когда-то казался таким надежным.
Решила подвал покинуть. Пусть здесь и ниже уровень радиации, но уж больно тоскливо, да и какая теперь разница все равно радиации нахватала выше крыши.
Наверное переселюсь на набережную. Там воздух чище и много пустых отличных квартир. Выбирай любую. Подвальчик, конечно, обжит, но кто мешает также обустроить любое другое жилье.
До катастрофы, когда я еще была радостной, золотоволосой амазонкой, мне часто снился один и тот же сон — Вот вхожу я в новую огромную квартиру с необыкновенно высокими потолками, бесконечными комнатами и с большими окнами на разные стороны света. В реальной жизни я ютилась с сестрой и мамой в жалкой хрущевке. Меня всю жизнь угнетала теснота, низкие потолки и невозможность уединиться.
Почему бы теперь не найти квартиру из моих снов? Почему бы не пожить последний год своего земного существования так, как хочется?
Правда, для этого придется ломать двери, курочить замки. Многие убегая позапирали свои жилища, имущество видите ли берегли. Вот козлы! Вернуться что ли хотели?!
Итак, начинается моя большая прогулка.
Иду на разведку. До катастрофы мне всегда нравился один симпатичный новенький особняк, нависающий над набережной. Вроде бы крутой, и даже чванливый особняк, но в то же время по-своему уютный и не очень большой.
Чувствуется рука хорошего архитектора. Там во дворике росли какие-то экзотические, не о пинии, не то средиземноморские туи. Особенно меня добивали вьющиеся розы в сочетании со светильниками. Интересно посмотреть, что там сейчас…
Путешествовать теперь можно свободно. Солдаты совершенно перестали навещать город. Оно и понятно. Грабить нельзя — себе дороже. Охотиться тоже не на кого. Ни крыс, ни марсиан. Боже, как я теперь богата.
Вот бреду по Садовой и заворачиваю в Краеведческий музей.
В прежние годы я выучила наизусть здесь каждую витрину. Вот я разбиваю стекло и беру в свои сморщенные руки серебряный петровский кубок. Он мне давно нравился. Пожалуйста, он мой. Можно унести. Но зачем.
Картинная галерея на Пушкинской. Вот полотно самого Айвазовского, подлинник. Сколько он стоит? Картина не большая по размеру, можно легко унести и повесить, хотя бы у себя в подвальчике, или в новой квартире.
А можно поселиться прямо здесь — в зале, под этим великолепным дворцовым потолком.
Чувство обреченности, странно смешивается с ощущением небывалой абсолютной свободы. Если бы не физическое недомогание, и не осознание своего уродства, я была бы почти счастлива.
От музея бреду к набережной, пересекаю ржавые трамвайные пути, густо заросшие травой. Когда-то здесь шумел блошиный рынок.
Вот мой любимый антикварный магазин. Василий водил меня сюда и мы вместе облизывались на мебель красного дерева. Денег конечно не было у обоих. Особенно нравилось полукресло, в стиле модерн. И вот теперь оно мое.
Выволакиваю этот антиквариат прямо на крыльцо магазина и с комфортом разваливаюсь, глядя на перспективу пустой улицы.
Куда теперь?
Вроде бы надо вниз, к Дону. Где-то там, желанный особнячок. Кто жил в нем? Бандит? Депутат? Наркоторговец? А какая теперь разница? Все равно хозяин этого великолепия давно долечивает свою лейкомию где-нибудь в Испании. А я грешная, воспользуюсь его гостеприимством.
Не заметила как заснула в кресле. Как старушка. Что-то меня часто в сон клонит. Могу отрубиться в любой момент. Когда проснулась — уже вечерело. На западе, через ветки усохших деревьев по Станиславского видна колокольня Собора.
Боже мой. Ведь я когда-то очень хотела побывать там на верху, над самыми часами. По попы туда не пускали.
А теперь можно. Теперь ВСЕ МОЖНО…
На колокольне
Память услужливо подсунула картину моего последнего посещения Собора.
То был день Пантелеймона Целителя. Поздравления Владыки, которого тоже звали Пантелеймон. Разумеется это тоже из той, другой жизни, до катастрофы.
Мощный хор уверенных мужских голосов. Сразу чувствуется, что это не нанятые артисты, и не старушки-прихожанки. Уж очень сильные голоса «воинов Христовых» — не то монахов, не то попов. Дюжие, откормленные, крепкие дяди. И какие-то несовременные. Закроешь глаза, и сразу легко представляешь доблестных мужей в кольчугах.
У этих же, вместо кольчуг — длинные черные одеяния, а лица — как с икон сошли. Настоящие бородатые, русские лица. Им и вправду пошло бы быть воинами при царе Алексее Михайловиче.
Где они все теперь? Скорее всего утонули, как пассажиры «Титаника», ведь это был, скорее всего, хор из Старочеркасского мужского монастыря. Если так, то смиренных монахов накрыло десятиметровая волна Цунами от прорванной Цимлянской плотины. Но лучше об этом не думать…
Лучше думать, что все они в раю. Все эти мужчины в черном. Ведь они так истово молились. Самое место в раю.
Пересекаю пустую площадь перед Собором. Вот и колокольня. Рука сама тянется перекреститься. Это успокаивает. Как говорил бедный Коля: «Молитва — это комплекс положительных психо-физиологических воздействий».
А наш батюшка проще сказал: «Молитвочки успокаивают. Ты, дочь моя, себя понуди. Потом легче будет. Молитвочки они такие… К ним привыкаешь, а потом с ними уже легко становится».
Вот я медленно ползу по железным ступеням. Какая лестница крутая, как высоко. Как хочется посмотреть на землю сверху (пусть хоть эта мечта сбудется). Посмотреть не на остохреневший Ростов, ставший мне тюрьмой и могилой, а именно на землю, на степи Задонья, на огромное открытое небо. Буду всматриваться в открытое пространство, впитывать его до головокружения.
Вот преодолела первую открытую площадку, где висят колокола. В глазах красные круги. В ушах шум. Решила не смотреть по сторонам, пока не окажусь на самом верху, чтобы не испортить впечатление. Тогда головокружительная панорама откроется сразу во всем великолепии. Ведь я никогда не видела окрестности с этой точки. А пока смотрю только себе под ноги. Через каждые три шага отдых. Да, с такими темпами я и к ночи до верха не доберусь. А ночевать на площадке придется.