Впрочем, а зачем ночевать?!!
Впервые пришла простая гениальная мысль:
А почему бы не шагнуть вниз с колокольни? На миг почувствовать настоящий полет, а потом исчезнуть, прервав многомесячную агонию в долю секунды. Шваркнуться, разбросав мозги по асфальту…
Но вот я наверху. КАКОЙ ЧИСТЫЙ ВОЗДУХ!!!
Он показался мне почти морским бризом. Вот чего мне все эти годы не хватало! В этих прохладных потоках нет ни намека на пыль и гниль, чем пропиталась все внизу. В городе тысячи неубранных тел людей и животных. И пусть они давно усохли и разложились, они все равно сохранили свой запах. Этот особый запах не исчезает даже если тело превратиться в труху.
Я долго дышала полной грудью.
Хотелось прыгнуть с колокольни, но теперь уже не затем, чтобы найти быструю смерть, а чтобы насладиться, чтобы полетать. Настоящая иллюзия — что полечу. Думаю, что мое высохшее в болезни тельце будет планировать как осенний лист.
А правда, почему бы не полетать? Почему бы не найти в каком нибудь элитном спортивном магазине настоящий параплан, а приземлиться при хорошем ветре на левом берегу.
Хорошая идея. Только вот беда — я ведь не знаю, как управлять парапланом.
Так. Надо смотреть панораму.
Только сейчас с огорчением обнаруживаю, что стала хуже видеть. Зрение упало на пару диоптрий. Ничего удивительного. Деградируют все жизненные системы организма. Почему зрение должно быть исключением?
Впрочем, и тут есть выход. Я заторопилась вниз…
За запретной чертой
Второй раз я поднимаюсь на колокольню обвешенная оптикой. В ЦУМе набрела на отдел, где в пыльных коробках лежали настоящие сокровища. Я выбрала бинокль ночного видения, а также сверхмощную подзорную трубу, почти телескоп, для точечного изучения отдаленных объектов и, наконец, панорамный бинокль с набором светофильтров.
В моей прежней жизни это могло бы стоить для меня целое состояние, а теперь все даром.
Захватив побольше консервов и окаменевших от времени крекеров, укладываю это в симпатичный станковый рюкзачок. Тоже в хорошем магазине заимствован. И лезу на колокольню.
Я настроилась провести на ней весь день и ночь. Тащу с собой также дорогущий спальный мешок на гагачьем пуху — снаряжение альпинистов. Хочу вволю налюбоваться звездным небом, млечным путем, падающими звездами.
В общем — сплошная поэзия. Сентиментальная идиллия в мертвой зоне.
Вот теперь можно не спеша и в подробностях изучить окрестности. Первым делом мой взгляд приковали пляжи и рестораны Левбердона.
От них НИЧЕГО не осталось!!
Даже фундаментов.
На месте «Петровского причала» с бутафорским парусником — ровный, девственный берег, утонувший в лесном мраке.
Все левобережье изменилось до неузнаваемости. Ни дорог, ни построек. Все огромное пространство до горизонта превратилось в дикий лабиринт проток, озер, болот, камышей. Гребной канал правда, сохранил первоначальные очертания, но соединился протокой с Доном. Вода проблескивает через зелень повсюду, куда достает моя оптика.
Если бы рядом был мой друг историк Василий, он бы сказал, что ландшафт левого берега принял тот первозданный вид, который имел триста лет назад.
Это потому, что после разрушения Цимлянского гидроузла возобновились гигантские весенние паводки.
Правда сохранились остатки трассы «Ростов-Батайск». Теперь это полуразрушенная дамба превратилась в подобие полевой дороги. Самого Батайска не видно. Никаких признаков! Будто испарился!
Бедный Коля-Еврей! Он мечтал пробраться до Койсуга, да еще с мотоциклом. Да тут и налегке не пройдешь и сотни метров. Настоящие джунгли Индокитая.
Единственное что осталось от прошлого — это монумент Тачанки. Он стоит непоколебимо. Только постамент занесен илом и оброс кустарником.
Как много связанно у меня с этим местом!
Как часто мы, с Василием, проезжали мимо нее верхом на лошадях. Это были первые в моей жизни верхоконные прогулки вне ипподрома в открытом поле, на вольной воле!..
Светлое прошлое
А хорошо все-таки. Что мне есть что вспомнить. И вот он левый берег Дона, задонская степь… «Как много в этом звуке для сердца моего лилось. Как много в нем отозвалось…»Вот мы с Василием несколько лет назад, в другой жизни едем из летнего душного Ростова на тот берег. Водитель автобуса улыбается. Он уже давно приметил странную пару. Он знает, что скоро увидит нас на той же дороге верхом на красивых ухоженных лошадях.
От Тачанки пешком через железную дорогу. Там, за свалкой стоит (что я говорю! — когда-то стояла!) частная конюшня где верховодила некая «Баба-Яга» — эксцентричная и немолодая дама, помешанная на экстремальной верховой езде. В 60 лет она лихо носилась на скакунах и периодически ломала конечности, вои конечно.
Там мы с Василием седлали двух полудиких коней «Гаера» и «Буяна» или иногда кобылку «Басю». Василий прилаживал собственные хромированные щегольские стремена и уздечку с бляшками; брал гибкий короткий хлыст, который я ему подарила.
И происходил счастливый и торжественный момент — мы выезжали! Он старался ехать на корпус-полтора сзади и сбоку. Просто откровенно любовался мной. Стараясь охватить мня взглядом всю. Он не скрывал своей романтической влюбленности. Хорошо хоть не страдал болезнью словоизвержения, свойственной большинству влюбленных интеллигентов. Да в седле держался на редкость хорошо, что вообще для кабинетных людей его круга вещь немыслимая.
Меня забавляла его способность с одинаковым знанием дела говорить о ценах на овсе, разгрузке тюков сена и об экзистенциализме. Камю и Сартр соседствовал в его речах с навозом и проблемами расчистки лошадиных копыт. Параллели были неожиданными и совершенно немыслимыми. Он так неподражаемо мог словесно путешествовать во времени, что мне иной раз становилось не по себе. Это был самый интересный человек в моей жизни. А главное, он любил меня. Боже, какая я дура!
Обычно мы шагом переезжали железнодорожные пути и потом, уже по травке, переходили на рысь. С каким восторгом и изумлением пялились на, двух всадников, встреченные водители и пассажиры автобусов.
Я знаю почему так людям нравилось наше появление. Это был вызов действительности. Это прорыв из царства скучной обыденности. Это необычно и красиво. Явление одного порядка с «Алыми парусами» Грина. Я когда-то смотрела этот старый наивный фильм.
Впрочем, наши в Василием прогулки были похожи на другое кино — «Табор уходит в небо». Мы, как герои «Табора» так же катались вместе верхом на фоне заката. Вася пытался поцеловать меня, когда ехал рядом стремя в стремя. «Ты старый и хитрый» — говорила я ему. Но все равно я только ПОЗВОЛЯЛА ему любить себя. Дура. Еще раз, дура. Надо было уехать с ним из Ростова. Как много бы я отдала, чтобы вернуться туда, в то время…
Мы мчались по обочине рысью. Углублялись в рощицу и скакали по тропинке галопом, потом опять рысью. А дальше начиналась полоса кошмарных ресторанов левого берега, огромных чванливых неуютных ресторанов с дурацкими мельницами из фанерных крыльев.
Там было много богатых, пьяных и сытых, человекообразных существ. Когда мы медленно ехали шагом мимо, то грубая ресторанная толпа обычно вываливала на улицу. Все шумно умилялись и просили прокатиться. А нам только этого и было надо. Мы начинали катать буржуазных толстяков и их вульгарных девиц, не успевая рассовывать по карманам мятые десятки «на овес». Эти свиньи то и дело вываливались из седла и надоедали требованиями пустить коня в галоп. Через пару часов таких мучений мы оставляли полосу ресторанов и дальше и дальше катались просто в свое удовольствие, уезжая подальше в степь.
Лошади сразу веселели, понимая что неприятная процедура катания неумелых и пьяных седоков кончилась.
Долгий степной закат. Мои волосы пропахли полынью и чабрецом. Замолкают птицы. Огни Ростова морем переливаются вдали. Василий целует меня в шею. Ему нравится «запах чистой и здоровой девушки, поднимающийся из-за воротника». Он снова говорит, что я «настоящая красавица». Я много раз слышала это от него во всех мыслимых вариантах. Но все равно не надоело.