Сейчас я понимаю, что это были самые счастливые часы моей жизни.
Поезд
Продолжаю обшаривать биноклем окрестности.
Среди камышей обнаружила едва видные остатки рухнувшего моста на старой батайской дороге. Этот мост и без того на ладан дышал. Неудивительно, что он рухнул при катастрофе. За мостом дорога, по которой мы с Василием много раз ездили на конях, ан машинах, на велосипедах и просто ходили пешком. Старая дорога… Как много с тобой связано.
Долгие уговоры с поцелуями, ссоры и примирения. Красивые, грустные и восторженные минуты. Мне на всю жизнь запомнился один осенний день, когда мы с Василием на двух спортивных велосипедах приехали на конюшню госпожи Стаднич. Та самая старая экстремалка, ломающая конечности, о которой я уже говорила.
И вот мы отправляемся далеко в дикое поле, где среди высоченной травы разыскиваем наших небольших, но хорошо сложенных и красивых лошадок. Конечно, их не сравнить с огромными и холенными красавцами из Школы Высшего спортивного мастерства на ипподроме, но зато Стадниченковские лошади — наши на целый день и мы можем ехать куда хотим и сколько хотим.
Одичавших на воле лошадок приходится приманивать ковшиком с овсом. Потом мы набрасываем на них недоуздки и ведем в подобие конюшни.
И вот мы в который раз едем кататься по пустынным пляжам Левбердона. «Давай в рестораны не заезжать. Ну их в баню, всю эту пьяную сволочь с их деньгами, лучше просто покатаемся», — предлагает Василий — «давай, соглашаюсь я» — и мы не спеша, пускаем лошадей шагом по старому батайскому мосту, который теперь я вижу в бинокль обрушенным в камышовое болото.
На улице Заречной за нами увязалась непонятно чья совершенно бесхозная лошадь, свободно гуляющая по пустырям. Еле от нее отстали. Я не удержалась и по конкурной привычке стала перепрыгивать на Буяне через все «мертвые препятствия» — поваленные деревья, канавы, невысокие заборы.
Стремя в стремя возвращаемся в конюшню. Как всегда нас приветствуют гудками КАМАЗы и автобусы.
Но вот нас догоняет пассажирский поезд «Москва — Адлер». «Давая голопчиком напоследок попробуем» — упрашивает Василий. «Почему бы и нет, ВПЕРЕД!!!» — кричу я. Мне давно хотелось испытать ощущения всадников, что гоняются в фильмах за поездами. Всех этих «Неуловимых мстителей», «Смелых людей», «Белых волков», «Великолепных семерок» и прочих…
Я сразу почувствовала, как лошадка обрадовалась (лошади всегда охотно бегут в сторону конюшни) и понеслась как никогда. Ветер засвистел в ушах, так что даже не слышно стука колес поезда. Боковым зрением успеваю заметить — поезд отстает!
Вижу восторженно-изумленное лицо машиниста. Сначала он уставился выпученными глазами на нас, потом принялся радостно жестикулировать и дал продолжительный гудок, отчего бедные лошадки рванули с новой силой.
Пассажиры прилипли к окнам. Вижу расплющенные носы и губы детей. Надолго запомнят они этот пустырь за Ростовом!
Не знаю, сколько минут длилась сумасшедшая скачка, возможно не более двух-трех минут. Но лошади начали уставать. От головы Баси летит пена, хотя она продолжает добросовестно молотить песок копытами.
«Ну хватит» — кричит Василий. «Без тебя знаю» — отвечаю ему и перевожу животину на щадящую рысь. Поезд в свою очередь тоже притормаживает, и пассажиры еще долго смотрят назад из оконных проемов…
Это были счастливейшие минуты моей жизни. Но и тогда на дне напитка радости таилась капля печали. Уже тогда меня посетило странное грустное предчувствие. Я вдруг ощутила всю мимолетность и хрупкость этого маленького счастья. Может быть в этом виноват долгий и слезливый закат? Холодный долгий осенний закат. А может я уже тогда чувствовала приближение катастрофы?..
Поиски нового жилья
Жаль, что на колокольне нельзя жить постоянно. Нет воды и очень далеко ходить вниз. При моем физическом состоянии это для меня превращается в дальнее изнурительное путешествие. Да и осень близко. Поэтому я серьезно примерилась к новорусскому особняку, о котором давно думала. Все оказалось таким как я представляла.
Здесь уже кто-то побывал. Двери распахнуты, что мне сразу не понравилось. Все в окурках, а в гостиной на полу черная выжженная дыра. Какие то кретины развели костер прямо на паркете. Дом только чудом не сгорел. А главное — в фойе огромное зеркало, чего я терпеть не могу. Можно, конечно, его легко разбить, но все равно, оно будет напоминать о себе тем, что оно просто на этом месте было.
Правда очень понравилась угловая комната. Она оказалась не разоренной. В ней много трогательных игрушек и роскошные фарфоровые куклы. Но меня угнетало большое количество фотографий на стенах. Счастливые родители, целый выводок цветущих детей, как лишнее напоминание о том, что у меня своих детей никогда не будет и не может быть даже в мечтах. Там же и снимок папы — хозяина этих мест. Оказался вполне приличный человек. Конечно, шея у него толстовата, как и положено новым русским, но лицо хорошее.
Я поняла, что мне тут немножко дискомфортно, в окружении теней чужих людей. Я почувствовала себя здесь самозванкой.
Поэт Ерашов
Вспомнила про квартиру поэта Ерашова. Она мне всегда так нравилась. К тому же она тоже почти подвал. А значит и радиации поменьше. Надо наведаться! Как я могла забыть про Ерашова? О, какой человек! О, какая квартира! Какая коллекция старинных вещей! Как они согревают! Как у него уютно!
Я как на крыльях понеслась по улице Седова к подвальчику поэта. Хотя «понеслась» — это преувеличение, я просто ускоренно заковыляла.
Железная дверь жилища поэта оказалась крепко запертой. Внизу ее затянуло землей. Казалось, она просто заросла. Ясно, что там никто не обретается с самого первого дня катастрофы. Скорее всего, бородатый Ерашов в тот момент сидел в своей «мемориальной хате» в Танаисе и распивал чай с другими нищими поэтами-бунгалоидами. Эту дверь можно открыть только гранатой. Да и стоит ли… Там уже все мертво. Надо ли растравлять счастливые воспоминания? Хватит с меня и Тачанки. К тому же откуда-то так несло мертвечиной, что я поняла — мне здесь, на Седова не жить. Попробовала также подняться в одну из новорусских квартир-башен, тоже не то… Главная беда этих квартир — нет воды. На первом этаже неуютно и незащищено, а на верхние этажи очень трудно ходить. Откровенно потянуло в свой привычный подвал на Пушкинской. К тому же там, в библиотеке, еще столько непрочитанных книг. В свое время Коля наладил радиоприемник и спутниковую антенну, так что могу слушать хоть Аргентину.
Решено — проведу несколько дней на колокольне, а потом вернусь на Пушкинскую.
Семь лет после катастрофы
Начинаю потихоньку сходить с ума. Появляются галлюцинации, как будто разговариваю с живым человеком, а когда присматриваюсь и прихожу в себя — вижу, что это очередной мумифицированный труп.
Это, по-видимому, от того, что слишком долго живу Робинзоном Крузо. Мечтаю о встрече с живыми людьми. Даже с солдатами. Но и они не появляются. Знаю, что их посты где-то на окраинах, но мне туда не доковылять. Мое физическое состояние опять ухудшилось.
Мой мир сократился до размеров кусочка улицы Пушкинской. Неужели умру, так и не увидев людей? Неужели для меня остались только одни белые кости?
Вся надежда — на журналистов. По радио периодически рассказывают, как они воюют с московскими правительственными бюрократами за допуск в «Малую зону». Надеюсь, что своего они все-таки добьются.
(На этом записки Наташи обрываются.)
Авторское послесловие
Верю ли я сам в то, что написал?
Неужели с нами произойдет это?!
Отвечаю: МОЖЕТ И ПРОИЗОЙТИ!
Вероятность того, что Наташа напишет подобный дневник?. Это только самому Господу Богу известно. Мы только можем сказать, что это возможно.
Конечно, сразу объявится легион высоколобых критиков — специалистов. Медики, физики (и, конечно же, атомщики!) будут выискивать и находить в моей скромной повести различные ошибки, неизбежные для непрофессионала, радостно смаковать и раздувать их. Всем им, и особенно атомщикам, моя повесть сильно не понравится. Поэтому я заранее прошу читателей не придавать мелким погрешностям принципиального значения. А вот то, что в повести имеет принципиальное значение, критикам не по зубам.