К тому времени, когда Гай перезарядил свое громоздкое оружие, монго был уже в считанных ярдах от хижины. Гай поднял мушкет. И вновь опустил его: слишком трудно было попасть в голову мулата, только тогда он смог бы сразить его одним выстрелом.
«Позвоночник, – подумал Гай, – надо перебить ему позвоночник».
Он выстрелил и увидел, как дернулся монго. Потом медленно, как в ночном кошмаре, большая рука мулата, сжимающая факел, потянулась назад. Все дальше, дальше, пока Гай не понял, по боли в челюстях и легких, что он пронзительно кричит.
И тогда монго швырнул головню. Она перевернулась, с какой-то мучительной, рвущей душу неспешностью проплыла в воздухе и стала падать, падать… Упала она рядом с хижиной. Гай увидел, как язык пламени жадно лизнул стену.
В следующее мгновение он уже падал с дерева, скользя по стволу, обдирая ладони.
– Флон! – заорал он. – Бревно! Тащи бревно! Нам надо вышибить ворота.
Он терял драгоценные секунды, пытаясь растолковать им суть дела. Уйма времени, целая вечность ушла на то, чтобы найти подходящий таран. Они бросились к воротам, изо всех сил ударили в них бревном. Безрезультатно.
Еще один удар. И еще. И еще. В паузах между ударами он слышал, как кричала Билджи.
Наконец ворота распахнулись. Он бросился к хижине, рядом бежал Флонкерри. Они ворвались в бушующий огонь и вытащили наружу стонущее, корчащееся от боли, объятое пламенем существо, еще недавно бывшее… реальной и неотъемлемой частью его жизни. Он перевернул ее, сбивая пламя.
– Не поможет, – сказал Флонкерри. – Она мертва, бвана. – И Гай увидел, что этот огромный чернокожий человек плачет. С той минуты он полюбил его как брата. Билджи лежала неподвижно, замолкнув навеки. Ноги ее были скованы цепями. Столб, к которому крепились ножные кандалы, сгорел, поэтому им удалось вытащить Билджи из хижины.
Гай сидел на опаленной огнем земле и смотрел на нее. Слезы прочертили белые борозды на его покрытом сажей лице. Он сидел и плакал, сердце разрывалось от боли, и казалось, что соленые слезы текут, смешиваясь с кровью, – так плачут только сильные мужчины.
Потом он встал и пошел туда, где стояла на коленях Моник Валуа, рыдая и сжимая в руках голову своего мертвого возлюбленного.
Глава 19
Через месяц, когда к нему вернулась способность размышлять спокойно, Гай понял, что, как ни ужасны были июньские события, они принесли ему чувство освобождения. Он имел наконец столько денег, сколько хотел: их вполне хватало, чтобы купить двадцать пять таких плантаций, как Фэроукс. Однако торговля невольниками перестала приносить прибыль не только ему, но и всем владельцам факторий на побережье. В состав Международной эскадры вошли быстроходные колесные пароходы, и невольничьи суда просто не могли теперь прорваться сквозь этот заслон. Даже самый быстрый клипер не мог тягаться в скорости с таким крейсером. И Гай не стал заново отстраивать Фолкстон, а просто ждал, когда вернется капитан Раджерс.
На Рождество 1852 года Гай Фолкс стоял на палубе «Воладора» на рейде Реглы, наблюдая, как матросы ставят судно на якорь. Никиабо и Сифа, нарядно одетые, в тюрбанах, стояли рядом с ним и благоговейно взирали на Гавану, первый город, который им довелось увидеть в своей жизни. Гай ласково похлопал их по маленьким тюрбанам: он успел по-настоящему привязаться к этой яркой экзотической паре.
– Пошли, Никиа, Сифа! – весело сказал он. – Мы сходим на берег.
– Да, хозяин, – ответили пигмеи хором. Они уже неплохо говорили по-английски.
Он остановился у дона Рафаэля Гонзалеса и провел в Гаване три недели, посетив всех своих друзей. Пигмеи в своих одеждах из шелка и атласа привели в изумление весь город. Последний визит он нанес капитану Трэю и Пили. Теперь Гай мог это сделать. За те шестнадцать лет, что он их не видел, он успел многое узнать и научился понимать женщин. И, когда он вновь встретил Пилар, ему сразу пришла на ум одна из усвоенных истин: женщины всегда скрывают свой возраст. Пили не была исключением. В 1835 году она сказала, что ей тридцать, а на самом деле ей было тридцать пять лет. Теперь ей пятьдесят два, она стала спокойной, дородной, почтенной женщиной с тронутыми сединой черными волосами. А капитан Трэй превратился в ворчливого беззубого старика.
Все это было очень печально, но в то же время забавно. А чего иного, собственно, мог он ожидать? Но когда Гай уезжал от них, чтобы сесть на шхуну, отплывающую в Нью-Орлеан, он почувствовал огромное облегчение.
Он мог теперь идти только вперед. Позади не оставалось ничего.
Глава 20
Через час после прибытия в Нью-Орлеан, 15 февраля 1853 года, Гай Фолкс изменил все свои планы. С того дня, когда отец подарил ему камзол для охоты на лис, он понял, что такое хорошая одежда. На Кубе как приемный сын крупного плантатора он мог потворствовать этой безобидной прихоти, но Африка – не место для изысков в одежде. И, конечно же, проведя три недели в Гаване, он заказал несколько костюмов одному из лучших портных города. Но сейчас, в роскошном холле отеля «Сент-Луи», он видел, что костюмы эти безнадежно устарели. Гавана следовала моде Мадрида, а не Лондона или Парижа, а в испанской столице фасоны менялись сравнительно медленно.
Появился длиннополый сюртук а-ля принц Альберт. Мужчины не носили больше тесно облегающих брюк. Лениво прогуливающиеся по холлу люди были в костюмах с широкими брюками, а входящие с улицы, из-под потоков проливного февральского дождя, – в коротких свободных пальто, бурнусах и регланах. Впервые в жизни Гай увидел круглую шляпу, называемую котелком в Англии, дыней – во Франции и дерби – в Америке. Воротники пальто у многих были отложными. Широкий шарф исчез, на смену ему пришли шейный платок (который через двадцать лет превратится в галстук с широкими, как у шарфа, концами) и узкий галстук-бабочка, охватывающий туго накрахмаленные высокие воротнички.
Только шляпа и жилет Гая соответствовали моде: мужчины по-прежнему носили высокие касторовые шляпы и пестрые вышитые жилеты. Да и обувь не слишком изменилась. В большом ходу были булавки для галстуков, украшенные драгоценностями, и золотые цепочки для часов. Больше всего его поразило обилие и разнообразие бакенбардов, украшавших лица ньюорлеанцев. Когда он уезжал из Штатов в 1835 году, бороды носили только старики. Теперь же почти все обзавелись той или иной формой растительности. Популярностью пользовались длинные пушистые бакенбарды, окаймляющие выбритый подбородок. Креолы предпочитали усы и бородки-эспаньолки. Иным пришлись по вкусу так называемые сайдберны (впрочем, это название, происходящее от фамилии генерала Бернсайда, в которой переставлены слоги, появится только лет десять спустя, во время войны). Они спускались до самого подбородка и здесь образовывали маленькую бородку, похожую на меховую муфту.
Гай обернулся к гостиничному клерку.
– Кто лучший портной в городе? – спросил он. – Я провел много лет в чужих краях. Полагаю, что пришла пора обновить гардероб…
– Вот оно что! – сказал клерк. – Тогда все понятно. Прошу прощения, сэр, но, пока вы не заговорили, я принимал вас за иностранца. Лучшие портные, вне всякого сомнения, – это Легостьер и его сыновья. Они квартероны, но, должен вам сказать, что ни один белый портной не способен состязаться с ними в мастерстве вот уже несколько поколений. Если желаете, я пошлю мальчика…
– Сделайте милость! Пусть скорее пришлют сюда своего лучшего мастера с образцами тканей. А то я чувствую себя всеобщим посмешищем!
– Всех поразили ваши маленькие негритята, сэр. Настоящие диковинки! Вы можете заломить за них немалую цену в Нью-Орлеане. Все необычное здесь пользуется спросом. Сколько им лет? Я бы дал пять или шесть, но, похоже, они все-таки постарше…
– Мальчику девять, – сказал Гай. – Девочке семь. И если они еще вырастут, то ненамного.
– Так они карлики?
– Пигмеи. Из Конго. Давайте-ка теперь посмотрим мои апартаменты…