– У меня был встревоживший меня разговор с моим лейтенантом, – начал Патта без предисловий.
В любое другое время Брунетти получил бы тихое сардоническое удовлетворение от случайного признания Патты в том, что и так знала вся квестура: лейтенант Скарпа – креатура Патты. Но в это утро он так отуплен сонливостью – просто отметил притяжательное местоимение.
– Вы меня слышали, Брунетти? – спросил Патта.
– Да, синьор. Но мне трудно представить, что могло встревожить лейтенанта.
Патта откинулся в кресле.
– Например, ваше поведение, – парировал он.
– Какая именно часть моего поведения, синьор?
Брунетти заметил, что вице-квесторе теряет загар и терпение.
– Тот крестовый поход, который вы затеваете против святой матери церкви, например. – И Патта остановился, видимо чтобы самому переварить некоторую преувеличенность заявления.
– Конкретнее, синьор? – переспросил Брунетти, потирая ладонью челюсть и обнаруживая пятно, которое не добрил электробритвой, припасенной у него в столе.
– Ваши преследования людей в облачении. Непростительное поведение по отношению к матери-настоятельнице ордена Святого Креста. – Опять умолк, как бы ожидая – пусть серьезность обвинений дойдет до адресата.
– А то, что я расспрашивал про «Опус Деи»? Это тоже было в списке лейтенанта Скарпа?
– Кто вам об этом сказал?
– Я решил, что раз лейтенант составляет общий список моих выходок, то и эта, конечно, должна там быть. Особенно если, в чем я уверен, приказы ему поступают из самого «Опус Деи».
Патта хлопнул ладонью по столу:
– Лейтенант Скарпа получает приказы от меня, комиссар.
– Должен ли я понимать так, что вы тоже состоите в ордене?
Патта придвинул кресло поближе к столу и перегнулся вперед к Брунетти:
– Комиссар, мне не кажется, что здесь вы задаете вопросы.
Брунетти пожал плечами.
– Вы меня слушаете, комиссар Брунетти?
– Да, синьор. – К своему удивлению, Брунетти не старался сделать свой голос ровным и спокойным. Ему нет дела до этого, он вдруг почувствовал себя независимым от Патты и Скарпы.
– На вас были жалобы, комиссар, по разным поводам. Настоятель ордена Святого Креста звонил, чтобы обжаловать ваше обращение с членами его ордена. Далее, он сказал, что вы скрываете члена его ордена.
– Скрываю?
– Что ее забрали в больницу, она теперь в сознании и несомненно начинает распространять слухи про орден. Правда это?
– Да.
– И вы знаете, где она?
– Вы же только что сказали – в больнице.
– Где вы ее посещаете и не позволяете этого другим?
– Где она под защитой полиции.
– Защита полиции? – повторил Патта таким голосом, что Брунетти побоялся – услышат на нижних этажах. – А кто установил эту защиту? Почему нет упоминаний в списках дежурств?
– Вы видели списки, синьор?
– Не ваше дело, кто их видел, Брунетти. Вы только скажите мне, почему там не указано ее имя.
– Там записано – «Надзор».
И снова Патта прорычал эхом за Брунетти:
– Целыми днями полицейские сидят в больнице, ничего не делают, а вы нагло пишете «Надзор»?
Брунетти не стал спрашивать Патту, не сменить ли формулировку и не записать ли «Охрана», а выбрал более мудрый путь – молчание.
– А кто там сейчас? – вопросил Патта.
– Гравини.
– Ну так гони его оттуда! У полиции в этом городе есть дела поважнее, чем сидеть у палаты беглой монахини, которая попала в больницу.
– Я считаю, что она в опасности, синьор.
Патта яростно махнул рукой:
– Знать ничего не хочу об опасности! Мне плевать, если она в опасности! Если она годится, чтобы выйти из-под защиты святой матери церкви, то должна быть готова и отвечать за себя в том мире, куда так стремилась войти. – Увидел, что Брунетти готов возразить, и повысил голос: – Чтобы Гравини через десять минут не было в больнице – вернуть его в караулку!
Снова Брунетти попытался объяснить, но Патта оборвал его:
– Никаких полицейских чтобы там не было, около этой палаты! Если будут, если кто-то пойдет туда, – тут же будут освобождены от своих обязанностей! – Патта еще дальше перегнулся через стол и угрожающе добавил: – И то же будет с тем, кто их туда направляет. Понятно, комиссар?
– Да, синьор.
– И держитесь подальше от членов ордена Святого Креста. Настоятель не ждет от вас извинений, хотя я думаю, что это неслыханно – после того, что я слышал о вашем поведении.
Комиссар знал Патту в этой струе, хотя никогда не видел его столь выбитым из колеи. Пока тот продолжал говорить, накручивая свой гнев, Брунетти отвлекся – принялся вычислять причину такого сверхнормативного поведения. Единственное подходящее объяснение – страх. Если Патта – член «Опус Деи», его реакция была бы не сильнее раздражения; он достаточно навидался Патты, чтобы понимать, что в данном случае тут что-то совсем другое и гораздо сильнее. Значит, страх.
Голос Патты призвал его обратно:
– Вы поняли, Брунетти?
– Да, синьор. – Брунетти встал. – Я позвоню Гравини. – И двинулся к двери.
– Если пошлете кого-то еще туда, Брунетти, – вам конец. Вы поняли?
– Да, синьор, понял, – сказал он.
Патта ничего не сказал о пребывании там в свободное время, хотя для Брунетти разницы не было.
Он позвонил в больницу со стола синьорины Элеттры и попросил к телефону Гравини. Несколько раз ему передавали отказы Гравини покинуть комнату, хотя Брунетти сказал тому, с кем разговаривал, что это приказ комиссара. Наконец, больше чем через пять минут, Гравини подошел к телефону. Первое же, что он сказал, было:
– Там с ней доктор в палате. Он не уйдет, пока я не вернусь.
Только после этого спросил, говорит ли с Брунетти.
– Да, это я, Гравини. Возвращайтесь сюда сейчас же.
– Все, значит, синьор?
– Можете возвращаться в квестуру, Гравини, – повторил Брунетти. – Но сначала сходите домой и наденьте форму.
– Да, синьор. – Молодой человек повесил трубку, поняв по тону Брунетти, что больше задавать вопросов не нужно.
Прежде чем уйти в свой кабинет, Брунетти пошел в комнату служащих и прихватил утренний номер «Газеттино», который заметил на столе. Посмотрел раздел по Венеции – статьи о Марии Тесте нигде нет. В первой части – тоже. Выдвинул стул, разложил газету на столе перед собой: столбец за столбцом медленно просмотрел обе половины газеты – ничего. Однако кто-то с достаточным влиянием, чтобы запугать Патту, узнал об интересе Брунетти к Марии Тесте. Или, что еще важнее, они как-то узнали, что она пришла в сознание. Поднимаясь в свой кабинет, он позволил себе улыбнуться.
Глава 20
За обедом обнаружилось, что у всей семьи такое же подавленное настроение, как то, что он принес с собой из квестуры. Молчание Раффи он приписал каким-то трудностям в том, как протекает роман с Сарой Пагануцци; Кьяра, вероятно, еще печалится из-за тучи, затемнившей совершенство ее отметок. Причину настроения Паолы, как обычно, труднее всего чему-то приписать.
Не было сегодня обычных шуток, которыми они выражали друг другу свою безграничную любовь. Сначала, заметил Брунетти, говорили о погоде, а потом, как будто этого недостаточно, – о политике. Все, видимо, рады окончанию обеда. Дети, как зверьки в норках, испуганные молниями на горизонте, шмыгнули в свои безопасные комнаты. Брунетти, уже прочитавший газету, удалился в гостиную и стал созерцать стену дождя, лупящего по крышам.
Вошла Паола – принесла кофе, – и он решил рассматривать это как предложение мира, хотя и неуверенный, что за соглашение будет ему сопутствовать. Взял кофе, поблагодарил ее, отпил и сказал:
– Ну и что?
– Я поговорила с отцом. – Паола уселась на диван. – Только к нему придумала обратиться.
– А что ты ему рассказала? – спросил Брунетти.