Дождь ненадолго прекратился. Дети уже играли в футбол, взрослые сидели на раскладных стульях и беседовали — в Северной Ирландии нужно спешить использовать редкие перерывы между ливнями.
Люди, высыпавшие на улицы, были протестантами. Я знал об этом не потому, что они выглядели иначе или одевались как-то по-особенному, не как католики. Любой, кто говорит, что может отличить ирландца-католика от ирландца-протестанта, всего лишь взглянув на них, — лжец, потому что треть всех браков в Ольстере заключается между католиками и протестантами. Нет, подсказками для меня послужили бордюры, окрашенные в красный, белый и синий; граффити, изображавшие короля Вильгельма; граффити в память о битве на Сомме и флаги, висящие на углах домов: шотландский Андреевский крест, «Звезды и полосы», «Юнион Джек», флаг Ольстера и флаг Израиля со звездой Давида. Если и были тут католики, они предпочитали не высовываться.
Я постучал в дверь дома № 6.
Дверь открыл ребенок лет десяти, одетый в залатанный свитер, с нагловатым взглядом.
— Чего надо? — вежливо спросил он.
— Ищу Слайдера, — ответил я.
— Ушел он, — кратко сообщил парнишка.
— А куда?
— Не знаю.
— А кто знает?
— Мама.
— Она дома?
— Вернется минут через пять. В магазин пошла. Зайдешь?
— А мама ругаться не будет?
— He-а. Все в порядке.
Я прошел за ребенком в муниципальную квартиру.
Лампа с разбитым плафоном освещала узкий коридор, заваленный всяким барахлом: скейтбордами, роликовыми коньками, мячами для крикета. Парнишка открыл дверь слева, и я прошел за ним в гостиную. Дощатый пол, голые стены, а посередине комнаты было нечто вроде гротескной статуи из папье-маше. Другой ребенок, немного младше первого, обклеивал статую слоями мокрой бумаги.
— Боже правый, что это? — испугался я.
— Да это гребаный папа римский, а ты что думал, а? — ответил первый ребенок.
Я пригляделся. Голова папы лежала на подставке из какой-то старой клееной фанеры и пустых коробок из-под водки и была сработана довольно грубо: нарисованная маркером борода, на лице красовалась кое-как намалеванная кривая ухмылка — такое зрелище могло испугать кого угодно. Фигура в натуральную высоту была обернута в белое полотно, голова принадлежала скорее куклуксклановцу, чем главе католической церкви.
— Нравится? — спросил меня младший.
— Как вас зовут? — не ответив, обратился я к первому мальчику.
— Я Стивен, а он — Манки.
— Значит, ты утверждаешь, что это папа римский? — обратился я к Стивену, поглядывая на часы.
— Ага.
— А для чего эта голова?
— Ты что, не местный? — отозвался Стивен.
Только сейчас я вспомнил. Ну конечно же! Приближалось двенадцатое июля — годовщина битвы на реке Бойн, когда войска короля-протестанта Вильгельма III одержали победу над войсками короля-католика Якова II. Эта победа ежегодно отмечается сожжением чучела папы римского.
Ребенок поглядел на меня, ожидая ответа.
— Нет, я не из местных, — признался я.
Я закурил и присел на диван с растрескавшейся кожаной обивкой. Дети стрельнули по сигаретке, и я дал им прикурить.
— Ну, что думаешь о папе? — обратился ко мне Стивен, деловито попыхивая сигаретой.
А я думал над тем, что именно в этом следует искать корень всех проблем с протестантами в Северной Ирландии. Они все сделали неправильно: с тем рвением, которое необходимо для сохранения культуры, они празднуют и лелеют память о славном поражении, а не о знаменитой победе. Вот почему Галлиполи, Геттисберг, Косово Поле и Аламо стали краеугольными камнями исторических мифов для новозеландцев, жителей американского Юга, сербов и техасцев. Каждый год шииты празднуют свое истребление, и даже в основу христианства положено прославление казни.
— Папа римский не носит бороду, — сообразил я.
— Вот видишь? — Стивен обратился к Манки, авторитетно покачивая головой и стряхивая сигаретный пепел на пол.
— А сам мне что говорил? — набычился Манки. — Ты сказал, у него борода, как у Иисуса в «Страстях Христовых».
— Не говорил я так! — возмутился Стивен.
— Говорил! — Манки сжал кулаки.
— Нет!
Обо мне уже забыли. Дети готовились броситься в драку.
— Так, ребята, остыньте! Стивен, вот тебе пятерка, сходи и приведи сюда мать, — вмешался я.
Ребенок взял деньги и выбежал из дома. Его брат с подозрением поглядел на меня, затянулся сигаретой и вернулся к работе.
— Ты из Америки? — спросил он после паузы.
— Теперь да.