— Ну что, сынок, помогли тебе твои немцы?
Он стоял перед ним, повесив голову, не смея поднять взгляда. Хотелось броситься к отцу, обнять, но заглянуть в эти суровые глаза, полные укора, было выше его сил. И он заговорил, пытаясь объяснить, надеясь, что отец поймет его. О том, как исключили из комсомола, как били потом на улице, о позоре и унижении в сталинских лагерях, о том, как трудно и обидно быть сыном «врага народа»…
Отец слушал его, не перебивая, а когда он закончил, обнял его и сказал, тяжело вздохнув:
— Знаю, трудно тебе пришлось. Но тебе ведь поверили, отпустили на фронт, а ты…
— Я хотел отомстить, батя. За нас обоих…
— И как, отомстил?
Отец поставил вопрос, мучивший его уже давно. Чего добился он, перейдя на службу к немцам? Сумел ли удовлетворить чувство мести? Теперь он мог себе признаться, что ничего, кроме чувства горечи этот шаг ему не принес. Другие боролись против захватчиков, не щадя своей жизни, а он… Он оказался среди тех выродков, которые до войны сидели в тюрьмах, грабили, убивали или же просто до поры до времени таились, выжидая удобного случая, чтобы проявить свою звериную сущность. Эти люди с приходом немцев повыползали изо всех щелей, став бургомистрами, старостами, начальниками полиции, зверствуя на оккупированных территориях, вызвав ненависть народа, который жестоко притесняли, наслаждаясь той властью, которую дали в их руки «благодетели». Когда он окончательно осознал, что своим поступком поставил себя на одну доску с этими ретивыми служителями «нового порядка», было уже поздно…
— Нет, — честно признался он отцу.
Тот потрепал его волосы рукой.
— Эх, Васька, Васька… Чую, сейчас тебе еще тяжелее, чем в то время, когда ты был «врагом народа». Тогда ты только считался им, а теперь по-настоящему стал… Но ведь все можно исправить, сынок!
Он отстранился от отца и пристально посмотрел в его глаза, пытаясь понять, шутит он или серьезно считает, что можно исправить ту ошибку, которую он совершил, перейдя на сторону врага. Но Головин-старший не шутил, он ждал от сына ответа…
Василий покачал головой.
— К сожалению, мне нет уже пути назад, батя! Слишком много я натворил зла, чтобы об этом могли забыть!
— Разве ты участвовал в карательных операциях, разве расстреливал мирных жителей, пленных? Разве грабил, жег, насиловал, как это делали многие выродки, перешедшие на службу к немцам?
Он усмехнулся.
— Мне приходилось убивать, но только в честном бою. У немцев не было причин не доверять мне, я доказал свою верность делом, этого было достаточно, чтобы не связывать меня дополнительно. Они и так знают, что в случае моей поимки меня ждет одно — расстрел!
— Поверь, лучше умереть, чем быть предателем Родины!
— А мне совсем не хочется умирать, батя! Я хочу жить!
— Вот потому-то, сынок, я тебя и призываю сдаться. Если ты явишься с повинной, расскажешь все, что знаешь о враге, тебя, конечно, опять посадят, но оставят жизнь за те ценные сведения, которые сообщишь. По крайней мере, хоть не будешь предателем…
— Я уже предатель, батя! Это клеймо останется со мной на всю оставшуюся жизнь, и даже после смерти меня будут вспоминать, как предателя! К тому же не верю я в снисходительность наших органов, не верю! У нас расстреливали и за меньшее!
— А ты поверь! Поверь мне, своему отцу!.. Неужели тебе хочется маяться с этим клеймом, прятаться от людей всю жизнь, просыпаться по ночам в страхе, что кто-нибудь узнает тебя и сдаст? А так и будет, это я точно знаю. Немцам приходит конец, недалек тот миг, когда зверю будет сломан хребет, а наши войска войдут в его логово. Так что подумай, сын, я верю, что твое сердце подскажет тебе верное решение…
Отец словно насквозь видел, что творилось в его душе. В последнее время он остро ощущал свою никчемность, сволочность, испытывал гадливость от того, что делал. Ему уже не хотелось мстить, он понял, что выбрал неверный путь, связавшись с немцами.
Осознание этого пришло давно, когда еще немецкая армия была достаточно сильна, чтобы повернуть ход войны в прежнее русло. Но он все сомневался, не решаясь перейти на сторону своих соотечественников, медлил, выжидал. Он не был уверен, что его выслушают, а не поставят сразу к стенке. Обидно было бы так умереть!..
Конечно, можно было бы уйти к западным союзникам. По его информации те более лояльно относились к вражеским разведчикам, чем русские. Но жить потом изгоем, вдали от Родины, по которой и так скучал!..
Он хотел еще поговорить с отцом, но того уже не было на месте. Исчез, растворился в воздухе… Он позвал его, но «гиблое место» молчало, надежно храня тайну этой странной встречи живого человека и человека, расстрелянного шесть лет назад. И тогда, поняв, что он больше никогда не увидит своего отца, Головин сел на землю, ударил по ней кулаками и горько заплакал от отчаяния. Так, как не плакал с самого детства…
— Вася! Проснись, Васенька!
Этот до боли знакомый голос вырвал его из сна, заставив широко распахнуть глаза. Сомнений быть не могло, он принадлежал Лизе, склонившейся над ним и тихонечко прикасавшейся к его лицу кончиками пальцев. И все же поначалу он не поверил, считая это продолжением того сна, в котором он видел отца, разговаривал с ним. И от этой мысли еще горше стало на душе, захотелось закричать во весь голос, завыть по-волчьи от отчаянья…