- Красота! – сказал старший из демидовских рудознатцев.
- Приволье! – откликнулся младший.
- Та, ис эт-того леса преотличный получится т-ревесный ук-коль, - заметил Яков Иванович. – А руту можно и вот-той возить. Отличный протока имеетса.
На противоположном берегу великой реки вздымались крутые обрывы, покрытые сосновым лесом.
- А может быть на том берегу проще поставить? Лес, опять же, и руду через реку возить не надо будет, - предложил Северьян Конюхов.
- А зюнгорцы? А кыргызцы? – напомнил Харлампий. – Это щас светло да зюнгорцев никого не видно, а как стемнеет, так на том берегу костры и разгораются. Караульные от князя их Аблакеты всю зиму, почитай, стоят.
- Так ведь по царскому повелению бригадир Иван Бухалцев по Иртышу идёт, и зюнгорцев гонит, и крепости ставит - веско произнёс Северьян.
- Это неизвестно, кто кого гонит. Может мы зюнгорцев, а может и зюнгорцы нас, - хмыкнул Харлампий, рыжий казак с медной серьгой в ухе. – А вот на этот берег они не суются. То ли чуди боятся, то ли ещё чего.
Так, за разговорами, и не заметили, как светлый сосновый лес сменился мрачными пихтовыми урманами. Будто из светлой горницы шагнули сразу в тёмный чулан.
- Опа! – вскрикнул десятник Федька. – Кажись, подъезжаем. Что-то быстро добрались - то ли за разговорами, толи опять дорога поменялась?
- А как дорога-то поменяться может? Плывуны али оползни? – поинтересовался любопытный Ивашка, младший рудознатец.
- Да так и поменялась, - ответил один из казаков, что до этого ехал рядом, разговор слушал внимательно, но сам в беседу не вступал. – Каждый раз едешь в это место чудское будто разными путями, и время всё разное на дорогу уходит. Порой бывало, и вовсе в другую сторону направишься, и думы не держишь к чудям завернуть, ан глядь – вот они. И откуда берутся?
- Водят, - добавил другой казак. – Когда захотят тебя увидеть, так к себе и приведут, а не захотят – так неделю будешь блукать, и не доберёшься.
Лес становился всё мрачнее, темнота сгущалась. Гигантские пихты уже не торчали чёрными свечами среди осинников и ельников, а вздымались в небо сплошной угрюмой стеной, смыкаясь над головой непроницаемым пологом. Дорога шла всё время вверх, подъём становился круче и круче.
- Смотрю, часто к чудинам-та наведываетесь, - заметил Северьян Конюхов. – Дорога-то вон какая накатанная.
- Да не ездим мы к ним. Редко когда, да чаще заплутавши. Они в гости-то не приглашают. А сами бывает, и заглядывают в крепость. Но всё больше пешком. И идут так, что не всякая лошадь за ними угонится. А дороге мы сами дивимся, чем её так укатывают. Ужо и спорили, а всё одно угадать не можем. Ровно, будто и не санный путь, а словно людей множество тут кажон день ходит. Только где бы им взяться, чудей-то по пальцем пересчитать можно, - десятник нахмурился. – Нечистое тут дело, - он перекрестился и продолжил: - Будто бесовским колесом прокатили.
Внезапно лес кончился, и небольшой отряд выехал на поляну. По краям поляны, достаточно обширной, стеной стояли всё те же чёрные пихты, а в середине… рощица - изящная, будто невесомая. Берёзы или не берёзы, или осины - не разберёшь, какие-то светлые деревья тянули вверх светлые же, снежно-белые, ветви. Рудознатцам показалось, что они никогда не видели более весёлого и красивого места.
- Похоже на гонгко – кит-тайское сфященное дерево кит-тайск-ких нарот-тоф, - задумчиво сказал Яков Иваныч. - А сие растений есть неиз-фестный науке витт. Хочу описание отправить в де-сиянс-академию, в Питерпурх.
- Да уж, весёлое дерево, - пробормотал Северьян Конюхов.
- А уж целебная сила-то такая, аж дух захватывает, - подхватил кто-то из казаков. – Но не пускает к себе чудь проклятая. Деревья эти для них, что для нас церкви. Язычники, одним словом, деревьям молятся.
- И то – живут в лесу, молятся колесу, - хохотнул другой казак, мужик старый, коренастый, с сединой в буйных кудрях.
Рудознатец внимательно оглядел поляну. Вроде и место светлое, и подвоха никакого, а на душе появилась непонятная тяжесть. Присмотрелся - будто светятся деревья, а свет-то не греет, холодный. Поёжился Конюхов, плечами передёрнул, и почудилось ему, будто гудение разносится, словно улей растревожили где. Да только какие пчёлы в марте месяце? Его пихнул локтём младший рудознатец, Ивашка:
- Северьян Иваныч, будто смотрит кто, будто всматривается. Где чуди-то?
- Сейчас обязательно должон кто-то выйти. Хоть старшая их. Маланьей мы её зовём, а как по ихнему - неведомо, но на Маланью откликается.
Отряд простоял некоторое время. Сильно разволновавшийся Яков Иваныч сказал: