Сердце бешено колотилось. Флавий распахнул глаза и рывком сел на кровати. Через погруженную в полумрак комнату протянулась блеклая полоска лунного света. Из приоткрытого окна веяло ночным холодом. С улицы доносилось глухое уханье сыча. Флавий вытер пот со лба. Неделя минула с возвращения из Озерцов в Кобеляки, но по ночам ему продолжали сниться кошмары. Флавий твердил себе, что сны – всего лишь рефлекс спящего мозга, отрыжка дневных впечатлений, как писал великий Декарт в «Трактате о человеке», но уговоры не помогали. Стоило сонно сомкнуть веки, и Флавий снова оказывался в шуршащей темноте.
Он поежился, вспоминая концовку сна с чурбанным големом. А как еще называть найденную в Озерцах куклу? Конечно, Флавий считал подобное сказками, но в свое время, как и многие студенты, зачитывался писаниями Людвига фон Арнима, впитавшими верования еврейских каббалистов. Глиняную куклу, именуемую «големом», оживляло специальное слово, нанесенное ей на лоб. То ли «жизнь», то ли «истина» на иудейском, Флавий точно не помнил. У местной деревяшки, правда, никаких надписей на чурбанах не наблюдалось, но вела она себя как живая и нрава была спокойного. Селяне звали своего голема Егором. Кто и зачем дал кукле имя, сказать они не смогли, да и Флавий особо не допытывался.
– А что такого, пан? – разводил пухлыми руками староста. – Очень полезная в хозяйстве тварь: и огород вскопает, и борща сготовит… – Лицо толстяка лоснилось от пота, на губах застыла вымученная улыбка. – Видать, баба вместе с колобом и этого наворожила. – Он тыкал толстым пальцем в стоящую посреди двора чурбанную куклу. – Дети нашли его в канаве возле моего плетня. Не выкидывать же добро.
Флавию предстояло решить, что делать с этим «добром». Оставить в селе голема он не мог. Как-никак улика. Правда, чего? Убийств или ворожбы и чудес? Флавий не хотел разбираться. Мысли скакали, словно ведьмы на шабаше из крестьянских баек. Со старостой он условился о молчании. Слухи о ворожбе кому угодно могли навредить. Благо Егор сразу признал за Флавием нового хозяина и по первому приказу полез в купленную у крестьян телегу. Завалился в солому и рассыпался на груду березовых чурок. Местные молча толпились поодаль. Мужики зыркали из-под бровей, хмурились и недовольно играли желваками. Терять дармового работника им не хотелось. Флавий резво вскочил на облучок. Память у местных короткая. Избавление от колоба мгновенно забудется, и сам спаситель превратится в ненавистного злыдня. Флавий хлестнул вожжами по крупу кобылы. Та фыркнула, и подвода двинулась по накатанной деревенской дороге. Казенный конь потрусил следом.
Погода испортилась, ветер гнал по серому небу рваные лоскуты облаков. Хутор давно скрылся из виду, но Флавий все торопил лошадь, косясь на лежащие за спиной березовые обрубки. «Увяз я, увяз… – стучало в голове. – Как муха в киселе». Телега неслась, подпрыгивая на колдобинах, и Флавий не находил покоя. Если принять за правду случившееся, то как быть с науками, что он впитал за годы учебы? Как совместить математику и естествознание с ворожбой, верой в ведьм, в духов и в церковные чудеса? Одно исключает другое. Флавий чувствовал, как в нем сотрясается стройное здание, возведенное европейскими философами и университетскими профессорами. Трескается фундамент, выстроенный отцовскими штудиями и изысканиями. Если бы не поручение в Озерцы, то все было бы по-прежнему. «Вот бы все вернуть восвояси!» – в сердцах воскликнул про себя Флавий. Он будто с твердой накатанной дороги угодил в зыбкую трясину.
Словно в ответ на его терзания, впереди показалась голая зеленая равнина. Флавий натянул вожжи и привстал на облучке. Перед ним, сколько хватало глаз, тянулось болото, рассеченное дорогой надвое. На ровном полотне ряски блестели прогалины черной воды. От топи несло гнилью и резким запахом тухлых яиц.
– Вот и решение… – процедил Флавий сквозь зубы. – Я так просто не сдамся!
Он погнал лошадь вперед, натянул вожжи возле торчащей из воды высохшей кривой сосны, обернулся к телеге и зло крикнул:
– Вставай!
Чурбаны в соломе зашевелились. Рывками придвинулись друг к другу, скрепляясь в неказистое тело. Через полминуты телега скрипнула и на землю грузно спрыгнула деревянная кукла. Она на целую голову возвышалась над Флавием, если можно назвать головой березовое полено, прилаженное к коромыслу. Туловище голема состояло из трех толстых чурбанов, стоящих один на другом. Снизу к ним примыкало еще одно короткое коромысло – к нему крепились ноги, срубленные из стволов молодых березок. Такие же обрубки, только потоньше, заменяли голему руки, еще более тонкие – кисти и пальцы. Лицом кукле служил рисунок, небрежно вырезанный ножом на коре полена-головы: неровные круги на месте глаз, рот и нос – длинные надрезы.