В кадетском корпусе старшие воспитанники крутили романы в городе, в Геттингене студенты тайком бегали в дома терпимости. Флавий же не заглядывался ни на одну женщину, храня верность Анне, и вот теперь переспал с первой встречной. Он чувствовал в себе пугающую перемену. Образ Анны поблек и отодвинулся в сторону, а его место заняла рыжеволосая девушка с горячим дыханием и юркими пальцами. Голова кружилась, словно с похмелья. Флавий чертыхнулся, чувствуя, как от воспоминаний о цыганке в нем закипает и поднимается сладкая волна возбуждения.
– Проклятое место! – Он хлестнул коня и понесся во весь опор.
Построение в управе началось после обедни, едва стих перезвон колоколов Успенского собора. Казаки и приставы неровной шеренгой растянулись посреди двора. Служивые зевали, переминались с ноги на ногу, ежились от порывов осеннего ветра. Флавий вскочил в строй последним. Городничий на него хищно зыркнул. Выбритый, в новом мундире и начищенных до блеска сапогах, капитан медленно шел вдоль строя, поигрывая желваками на бледных щеках. Останавливался, рассматривал очередного подопечного, хмурился и двигался дальше. Ночная облава провалилась. Табор разгромили, а казенного мерина не нашли. Под конец разъяренные казаки принялись лупить и хватать всех подряд. Десяток избитых цыган сидел в загоне управской конюшни.
– Бесполезный сброд! – наконец прорычал городничий, сплюнул и зашагал в канцелярию.
Настроение его не предвещало ничего хорошего. Того и гляди прикажет допросить инородцев с пристрастием и не мытьем так катаньем выбить, где они прячут краденое.
Только капитан скрылся за дверью, у ворот раздался стук копыт. Во двор въехала двуколка городского головы. Растрепанный седой старик в шароварах и длинном зипуне спрыгнул с подножки и, хмурясь, поднялся на крыльцо канцелярии. Ступал он крепко, рука его сжимала короткую плеть. Видно, в молодости старик обладал недюжинной силой, и она еще не вся ушла. Он зашел в дом, от души хлопнув хлипкой дощатой дверью. Изнутри донеслась громкая брань.
Через пару минут дверь распахнулась. На крыльцо вышел раскрасневшийся городничий, за ним – голова. Капитан обвел взглядом замерших в строю подчиненных.
– Вольна-а! – гаркнул он и вяло махнул рукой. – Отпускайте цыган!
Управские разбрелись по двору. Два казака во главе с городским головой направились в конюшню.
Флавий тоже засобирался. Дел хватало. Кто-то повадился каждую ночь по дворам резать кур, да не каких-нибудь, а исключительно рябых несушек. Мещане начали роптать, как бы до бунта не дошло. Флавий намеревался до обеда обойти всех пострадавших и уже отвязывал коня, когда услышал зычный окрик:
– Ушаков! – Городничий ждал на ступенях крыльца. Пришлось вернуться. – Читал я ваш рапорт, Флавий Александрович, – пробасил, нахмурившись, капитан. – Выходит, вы герой. Шайку душегубов извели и самого Черного Касьяна уморили.
– Рад стараться, – без энтузиазма ответил Флавий. – Это казаков в основном заслуга…
– Ну-ну, не скромничайте! – Городничий полез в карман, вытащил кисет, открыл его и сунул в каждую ноздрю по щепотке табака. – Хлопцев жалко. Знавал я их…
– Не щадили себя, – кивнул Флавий и внутренне содрогнулся, вспомнив предсмертные крики казаков.
– Но вот что странно… – Городничий покрутил ус. – В городе снова идет шепоток про безликого всадника, Касьяна этого. Балакают, видели его третьего дня возле Солошино, что на берегу Днепра.
Сердце Флавия екнуло. «Коготок увяз – всей птичке пропасть», – промелькнуло в голове, но вслух он выпалил:
– Напридумывали сказок и друг друга пугают!
– Может, и так. – Капитан посмотрел в упор. – А может, сказки нарочно придумывает кто-то другой.
Щеки Флавия вспыхнули, в висках застучало.
– Вы считаете, что я… – начал было он.
– На рынке уже как неделю, – перебил его городничий, – из Солошино нет ни одного возка.
Флавий поджал губы. Кровь отхлынула от лица, по груди растекся склизкий холод. «Неужели все повторяется? – заметались мысли. – Сам себя хотел перехитрить, да лишь больше запутался».
– Отправьте меня туда! – Он шагнул к капитану.
– Выбора особого нет, – пожал плечами тот. – В городе сами видите, что творится. Каждый на счету. А вам сам Бог велел с Касьяном разобраться, раз уж отписались о его смерти. Не править же бумагу.