Баба вытащила из печи миску с варениками, принесла из коморы свиной окорок на полпуда, несколько копченых куриц, шмат сала, яйца и колбасу. Последними встали на стол бутыль с горилкой и кувшин пива. Мужики ерзали и глотали слюну, Флавий мучился от голода, но терпел.
Хозяйка закончила подавать и уселась во главе стола.
– Чем богаты, панове! – кивнула она Флавию и осенила себя широким крестным знамением.
Мужики быстро перекрестились и набросились на еду. Флавий чинно заправил за воротник белый платок и вытащил из несессера серебряные вилку и нож. Едоки, глядя на него, замерли с набитыми ртами.
– Стынет! – наконец проскрипел старик, прерывая оцепенение, и дрожащей ложкой потянулся к галушкам.
Хуторяне бодро зачавкали, одобрительно мыча и причмокивая.
– Добрэ! Добрэ! – то и дело неслось над столом.
Крестьяне жевали, украдкой поглядывая, как Флавий вилкой накладывает мясо в тарелку, режет ножом и по кусочку отправляет в рот. После нескольких чарок горилки хозяева заметно повеселели, и даже баба заулыбалась и уже не казалась грозной.
Наевшись, Флавий присмотрелся к соседям по столу. Родство мужиков бросалось в глаза: одинаковые носы и уши, русые волосы и светлая кожа – типаж совсем не местный. В уезде сплошь загорелые да темноволосые. Стало быть, за столом собрались три колена: дед, сын и внук. «Баба – жена коренастого, а парубок – их отпрыск», – подытожил Флавий. Он перевел взгляд на смоляные локоны хозяйки и злорадно подумал: «Может, оттого она и злющая такая, что сын не в нее уродился?» – но тут же одернул себя: «Люди не виновны в причудах природы».
Одно казалось странным: Флавий мог поклясться, что, когда садился за стол, парубок был безусый, теперь же у него под носом блестела обильная светлая поросль, измазанная жиром.
– Отведайте, пан, кваса, – баба прервала мысли Флавия.
Она поставила перед ним глиняную кружку с рыжим напитком.
– Недурно! – отхлебнув, покачал головой Флавий.
Квас действительно оказался отменным: крепкий, на пахучих травах. Флавий приложился к кружке и осушил ее за несколько глотков. В Кобеляках он полюбил квас. В каждом доме его готовили на свой манер, но этот казался лучше всех.
Мужики тем временем приканчивали бутыль с горилкой – крякая, опрокидывали кружку за кружкой. Лицо крепыша раскраснелось, он вылез из-за стола и проворно скакнул в центр хаты.
– Подсоби! – крикнул он и пустился в пляс, ухая и размахивая руками.
Парубок колотил ладонями по столу, дед отрывисто свистел, засунув два пальца в рот. Во все стороны летела пыль и расстеленная на полу солома.
Флавия, несмотря на шумное веселье, тянуло в сон. Веки отяжелели, будто на них навесили гири.
– Спасибо за угощение! – зевнул он и поднялся. – Завтра рано в дорогу.
Его никто не услышал. Крепыш продолжал плясать, подпрыгивая, будто петух на раскаленной сковороде. Парубок и старик держали аккомпанемент. Только баба хмуро убирала со стола. «Что ж я не узнал их имен? – с досадой подумал Флавий. – Младшего, верно, Иваном, а остальных?»
– Как величать вас, хозяюшка? – спросил он, поравнявшись с бабой.
– Хивря. – Женщина отвела глаза. – Идемте, пан, покажу, где лечь. – Она поставила миски и поманила его из хаты.
От ночной прохлады Флавий немного взбодрился. Во дворе воняло прелой травой и навозом. Луна померкла, уступив небо звездам, щедро рассыпанным по черноте. В тишине лениво затявкали псы, но, почуяв хозяйку, замолкли.
Окошко второй мазанки слабо светилось, над трубой поднимался дымок. В крохотной горнице, не больше пяти шагов в длину, тускло горел сальник, выхватывая из темноты печь и лежак с толстым тюфяком.
– Чем богаты, пан, – сухо сказала Хивря. – Хай вам спытся спокийно!
– И вам добрых снов, – кивнул ей Флавий.
Как только баба ушла, Флавий скинул одежду, придавил фитиль сальника и плюхнулся на тюфяк, вдохнув пыльный запах соломы. Голова отяжелела, веки слиплись, убаюканные мерным треском отогревшегося за печкой сверчка. В жаркой темноте чудилось, что настил с тюфяком покачивается, будто плывет по тихой реке. Течение то ускоряется, то застывает, кружит, унося все дальше в неведомую непроглядную темень. Вода плещется и бьется о доски, в ее черной глубине лежат вповалку тела убитых солдат. В призрачном свете блестят на мундирах пуговицы и бляхи, мерцают штыки. Глаза мертвецов открыты, они провожают проплывающий плот долгими тоскливыми взглядами. Флавий всмотрелся, силясь отыскать тело отца, но вместо него разглядел сидящего на дне деревянного голема. Голова куклы дернулась, вода вокруг забурлила и пошла пузырями.