– Очнись! – прогремело у самого уха.
Перед Флавием возникло окошко хаты. Он заглянул в него и увидел себя за столом с мужиками-хуторянами. Хивря повернулась к ним спиной и с хищной улыбкой крошила в кружку с квасом желтые шишки хмеля.
Флавий открыл глаза и слепо уставился в полумрак крестьянской хаты. Сердце неслось галопом, пот тек по вискам. Через окошко пробивался бледный лунный свет. На земляном полу вытянулась крестообразная тень рамы. Флавий хотел было повернуться на бок и уснуть, но со двора донесся протяжный надрывный крик.
По спине Флавия пробежали мурашки. Он вскочил, двумя прыжками пересек горницу и в чем был – босиком, в сорочке и подштанниках – шагнул на крыльцо. Звук доносился из хлева. Время от времени там кто-то хрипло кричал, прерываясь на стон и невнятное бормотание. Ему вторили дворовые псы, куры испуганно кудахтали, выла скотина. Окно хозяйской хаты оставалось темным, будто там не слышали переполоха.
Флавий поежился от холода. Босые ноги окоченели, но он не стал возвращаться за одеждой. Подскочил к дверям хлева и, нащупав внушительных размеров навесной замок, рысцой побежал вдоль стены постройки. На углу обнаружился свежий подкоп, вырытый свиньей или собакой. Черные земляные комья обрамляли дыру локтя два в ширину. Поколебавшись мгновение, Флавий полез под стену.
В теплом хлеву в нос бил резкий запах воловьего пота, вонь мочи и навоза. В полутьме слышалось хриплое дыхание животных, фырканье и тихое похрюкивание. Флавий подождал, пока глаза привыкнут к сумраку, и прокрался вдоль стойла. В одном из загонов на полу тускло горела свеча. На куче грязной соломы лежал на боку дед. За прошедшее после ужина время он разительно изменился: похудел, будто высох, кожа потемнела и сморщилась, как скисшая слива, щеки впали в беззубый рот. Старик шевельнулся, судорога свела его тело, и он издал тот самый холодящий спину стон. Животные в загонах испуганно задергались, замычали волы, жалобно заблеяли овцы.
– Боже, подсоби! – застонал дед. – Избавь от мучений!
Он вяло перекрестился дрожащей рукой и снова забился в припадке. По хлеву растекся тошнотворный смрад. Старик на глазах иссыхал, клоки волос спадали с его головы, кожа чернела, покрываясь волдырями и язвами. Он вздрогнул всем телом, выгнулся и с тихим хлопком обратился в облако серой пыли. На соломе остались лишь смятые портки и сорочка.
Флавий замер, не в силах сдвинуться с места. Рука его в который уже раз потянулась к отсутствующему медальону и безвольно упала. «Опять это! Опять!» – металась в голове испуганная мысль. Флавий сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Его разозлила собственная робость. Что бы ни случилось, наука все может изучить и исследовать. «Отец бы точно не растерялся», – упрекнул себя Флавий.
Сжав кулаки, он шагнул к загону, но тут же отпрыгнул и притаился за изгородью. На другом конце хлева скрипнула невидимая дверь, из темноты выплыл дрожащий огонек, осветив стоящих волов и несущую свечу Хиврю с распущенными волосами и в длинной сорочке до пят. Глаза бабы блестели, и все лицо ее, вытянутое, со сведенными бровями, походило на морду хищного зверя.
Хивря зашла в загон, где недавно лежал старик, поставила свечу на пол, положила рядом нож и принялась шарить в разбросанной по сену одежде. Наконец нашла что-то в складках сорочки и поднесла к свету. Между ее пальцев виднелось нечто маленькое и круглое, похожее на горошину.
Хозяйка хутора выпрямилась, быстрым движением засунула горошину глубоко в рот, громко сглотнула и замерла. Живот ее начал разбухать. Сорочка натянулась и затрещала. Флавию почудилось, будто под белой материей обозначилось два ряда грудей. Хивря заохала, по-куриному переминаясь с ноги на ногу. Лицо ее побагровело. Она задрала подол, присела на корточки, скривилась и низко, по-звериному зарычала. В унисон ей замычали волы, заблеяли овцы, завизжали свиньи, со двора донеслось неистовое кудахтанье и петушиные вопли, будто в курятник забралась лиса. Между ног у бабы полилось, следом показалась крохотная головка, и на сено вывалился скукоженный, измазанный в крови младенец.
Крики враз смолкли, как по велению невидимого дирижера, и хлев огласил тоненький детский писк. Флавий на ослабевших ногах опустился на землю. Хивря подхватила ребенка, дотянулась до ножа и резким взмахом перерезала пуповину. Из бабы с чавканьем извергся на пол кровавый мешок, она завернула новорожденного в стариковскую сорочку и, пошатываясь, побрела в темноту. Хлопнула дверь. В объявшей хлев тишине одиноко потрескивал огонек забытого огарка свечи, отражаясь в растекшейся по полу луже крови.