— Смольнянский? Автор теории расширения культурного поля? — живо переспросил Платон.
— Ну да. И так же Ада Смит. Ее теории я, правда, не слишком понимаю, но говорит она красиво. На вид, правда, страшненькая. И не очень молода. Думаю, лет семьдесят. На Фундусе сильно подпортилась. Но в зале всегда полумрак. И не тискать же нам ее, в конце концов.
— Неужели вы пойдете? — возмутился профессор Биттнер.
— Конечно, — засмеялся Атлантида. — Я давно мечтал познакомиться с господином Смольнянским. Его теории будоражат весь научный мир, а никто его никогда не видел.
— А король? — со страданием в голосе спросил Биттнер. — Мы будем вынуждены пресмыкаться перед этим так называемым королем.
— Будем соблюдать этикет. Для короля это главное. Если, разумеется, Гуго Десятый — настоящий король. — Атлантида произнес это довольно громко, и ливрейный богомол вполне мог его слышать. Но не повел ухом, чего в принципе не мог сделать — ушных раковин у него не было.
2
Воздух в тронном зале был по-прежнему затхл, а свет мутен, но обстановка этим вечером царила совершенно иная, нежели накануне.
Во-первых, на полу были расстелены пухлые желто-коричневые маты, сшитые из упаковочного материала, во-вторых, в центре стояла огромная бочка с медным краником, и на подносах пластиковые кружки. Каждый мог наливать себе из бочки сколько угодно, без всякого ограничения. Что профессор Раскольников и сделал. Глотнул и одобрительно крякнул.
Лежать на матах было тепло и приятно. Именно тепло, потому как в пол тронного зала была вмонтирована сетка из термоспиралей. Обычно их помещают под обшивкой кораблей, здесь же спирали оставались открытыми, так что весь пол был расчиркан крест накрест широкими красными полосами. Помнится, днем сетка на полу выглядела пепельно-серой. Днем зал не отапливали.
— Надеюсь, это не текила? — спросил сукки Кай с надеждой в голосе, беря из рук Платона пластиковый стаканчик.
— Это самогон из трупов, — сообщил лохматый тип в грязном, потерявшим и форму и цвет комбинезоне. Длинные русые волосы, чуть тронутые сединой, спадали ему на плечи. Лоб обхватывала кожаная полоска, вырезанная из сидения кресла. — То есть из бионачинки кораблей. Ничего крепче не пробовал.
— Я это пить не буду, — заявил Биттнер.
— С кем имею честь? — спросил длинноволосый.
— Профессор Биттнер, — представился почтенный археолог.
— А, Старая Земля! — Длинноволосый приветственно поднял руку. — А я — профессор Смольнянский с Фундуса.
— Ну как же, знаком. То есть знаком с вашей теорией преодоления порогов культурных периодов... — Профессор Биттнер кашлянул. — Очень рад.
— Лучше всего теории придумывать на Фундусе. Знакомьтесь, эта очаровательная леди Ада Смит с Фундуса.
— С Ифигении, — поправила Смольнянского Ада, дамочка неопределенных лет с мягким расплывшимся лицом и волосами неопределенного оттенка. Назвать ее симпатичной можно было лишь с большим трудом. — Терпеть не могу этот Фундус. Он такой гадкий!
Король сидел тут же, на матах, среди прочих интеллектуалов и пил самогон из пластиковой кружки так, как будто это был чай. Кажется, он уже ничего не понимал из того, о чем болтают его гости.
— Вам нравится на Фундусе, Платон? — спросила Ада.
— Не слишком. Но есть планеты куда хуже.
— Например?
— Астероид Чиуауа... — Платон передернулся, вспоминая свою встречу с садистами-крикунами.
— А где вам было интереснее всего? — не унималась Ада.
— Не знаю даже. По красоте, пожалуй, ни одна планета не сравнится с Эгеидой.
— А как же Райский уголок? — запротестовала Ада Смит. — Поверье, это действительной рай. Я там отдыхала. Ве-еликолепно!
— Я был на Ра-е. Эгеида прекраснее.
— Приличной женщине нельзя появляться на Эгеиде. — Ада надменно поджала губы.
— А в Галактике еще остались приличные женщины? — хихикнул король. Все гости дружно заржали. Громче всех гоготал Капитан.
— Но больше других меня поразила планета Желязны, — продолжал Платон невозмутимо. — Вернее, ее колонисты. Общество, не имеющее законов. Никаких ограничений вообще. Никто ничем не стеснен. Там можно всё. Всё допустимо. Каждый волен творить все, что угодно.
— Должно быть, там убивают и грабят на каждом шагу? — недоверчиво спросил Биттнер.