— Почему? Он твой любовник? В принципе, это меня не волнует.
— Не хочу, и все. Вернусь через десять минут.
Платон уступил, потому что ему было все равно. Это во-первых. А во-вторых, хотя он мало что знал о планете Менс, что-то ему подсказывало: дело это опасное. И чем меньше профессор Раскольников знает, тем лучше будет спать в своей постели. И в чужих тоже.
Хотя может статься, что документы исчезли совершенно случайно — такое здесь не редкость.
Библиотека Александрии — это цивилизация в цивилизации, не научный центр, а целый город с намеренно запутанной планировкой, бесчисленными службами, вспомогательными производствами, сотнями тысяч сотрудников и миллионами андроидов. Расходы на Александрийскую библиотеку прописаны отдельной строкой в бюджете Лиги Миров. И это отнюдь не самая короткая строчка. Дело в том, что в момент создания Лиги Миров Лара Хардвиг, советник по культуре, подготовила доклад, потрясший воображение многих политиков. Из доклада госпожи Хардвиг следовало, что культурные связи держат межгосударственные образования гораздо прочнее, чем железные легионы и орбитальные крепости. Идея понравилась. Министерство культуры было отнесено к силовым, и доля расходов на культуру в бюджете тут же возросла десятикратно. С тех пор куратор Александрийской библиотеки носил чин генерал-майора, а начальники секторов — полковников и подполковников. В библиотеку они являлись непременно в форме. Архивариусы утверждали, что библиотеке это пошло только на пользу. Порядок, знаете ли. Но Платону всегда казалось, что их утонченный порядок сильно смахивает на примитивный бардак.
К примеру, любой манускрипт, к какой бы культуре он ни принадлежал, должен пройти экспертизу в одном из бесчисленных научных центров библиотеки. Если всемогущая Александрия скажет “да”, то манускрипт признают подлинным, если Александрия отвергнет находку, тут же любой артефакт превращается в никому не нужный хлам, и никакие доводы больше не принимаются. Поэтому профессор Раскольников старался не заниматься манускриптами.
Когда-то на Старой Земле книги писали от руки. В комнатушке сидели человек двадцать на низких неудобных скамьях, меж ними с видом проповедника прохаживался старший и медленно читал текст. Переписчики скребли тростниковыми стилями по папирусам, торопясь записывать за чтецом. Так медленно, неинтересно и тяжко размножались книги.
А к стене дома, где трудились переписчики, на рассвете государственные рабы прибили отбеленную гипсом доску с вырезанным на ней отчетом о заседании сената. А за стеной, в соседнем доме, принадлежащем красильщику, в мастерской стоял пресс для окраски тканей. Тот самый пресс с архимедовым винтом, который спустя полторы тысячи лет изобретет Гуттенберг. И никто не додумался снять доску со стены, намазать ее черной краской, положить сверху лист пергамента и подсунуть этот бутерброд под пресс вместо новенького отреза ткани для капризной матроны. Оттиск, конечно же, вышел зеркальным, но научиться вырезать зеркальные тексты несложно. Самое трудное — сделать последний шаг и связать уже существующие нити в узел, из которого, как из нового зерна, прорастут удивительные побеги.
А может быть кто-то и додумался? И даже сделал первый оттиск. И держа его, еще влажный, в руке, примчался к хозяину “издательства”. Тот повертел лист пергамента и вздохнул, сначала ничего не понял, потом сообразил и вздохнул снова: “А куда мне девать кучу переписчиков?” Потом достал из бронзового кошелька несколько золотых ауреев[1]. Догадливый мастеровой повертел в руках заляпанный краской оттиск и сунул его в печку. Возможно, все было именно так.
К примеру, на Эриде-12 колонисты забыли письменность и лишь спустя сто лет попытались вновь ее изобрести. Долго изобретали. Пока не нашли среди мусора какую-то пластиковую книгу. В ярости “изобретатель” уничтожил находку.
Так, в размышлениях, прошли десять минут, потом миновали двадцать. Анжела не возвращалась. Через полчаса Платон выругался и вышел из хранилища. Матовый светящийся шарик тут же к нему устремился.
— Чем могу служить?
— Кабинет Максима Вигара! — потребовал Платон.
— Сожалею, но у вас нет допуска...
— Отведи! — приказал Платон, будто шарик был живым. И ткнул в него тросточкой. Микрочип в набалдашнике тут же включился в систему управления летучим наблюдателем; и шар, по-рабски послушный, поплыл вдоль стены. Внутри у механического охранника что-то щелкало и пищало, как будто он протестовал против подобного насилия. Перед дверью со светящейся табличкой шарик завис. На табличке значилось “Максим Вигар”. Платон вошел.