А Платон присел на корточки и принялся аккуратно доставать присыпанный песком амулет — изображение напоминало козла — золотая морда, увенчанная лихо закрученными рогами.
Краузер, достигнув стены царской погребальной камеры, молекулярным резаком очертил здоровенное отверстие, и кусок с грохотом рухнул внутрь. Облако пыли заполнило всю гробницу, но Краузер даже не потрудился надеть дыхалку. Бесстрашно он просунул голову внутрь камеры, и оттуда донесся сдавленный рык.
Профессор Раскольников усмехнулся.
— Что он делает?! — возмутился Биттнер, вновь появляясь внизу с бутылкой псовдогипса.
— Подтверждает мою теорию, — отозвался Платон, аккуратно очищая пневмометлой золотую голову козла.
— Вашу теорию? — Биттнер заполнил отверстие в земле. — Какую теорию?
— Ну вот, вы тоже не читали. А моя теория гласит, что цивилизации могут быть только определенных видов. Все они подобны друг другу, и вне определенных слоев ничего быть не может. Внутреннее подобие — вот что движет нашей Галактикой и бесчисленными цивилизациями. А это захоронение, как две капли воды, похоже на то, что раскопал сэр Леонард в Уре. И эти гуманоиды, — Платон обвел рукой погребальную камеру, — спускались сюда добровольно, гордые предназначенной им ролью. Выпив яд из алебастровых чаш, они ложились на бок, свернувшись калачиком и ожидая, когда придет смерть. Они надеялись послужить своему царю в загробной жизни и не боялись смерти.
— Но царя в погребальной камере нет! — воскликнул Краузер. — Откуда вы знали, что она пуста? А? — Краузер направил луч вечного фонаря в лицо Атлантиде, как клинок светового меча.
— Царя там никогда и не было. — Платон заслонился ладонью от света. — Ведь Вулли тоже не нашел царского тела. Так почему же оно должно быть здесь? Думаю, эти ребята отправлялись в загробный мир заранее, чтобы приготовить чертоги к прибытию своего лугала[1]. Но потом нагрянули враги и сожгли цветущий город наверху, и разрушили так, что не осталось и следа. И мы пока даже не знаем, как назывался этот город. И, возможно, уже никогда не узнаем.
— Может быть, Ур Халдейский, родина Авраама? — с издевкой спросил Краузер.
— Не думаю. Вульгарное повторение невозможно. Но вспомните слой золы наверху. Оцените его толщину. Это следы чудовищного пожара, в котором исчез город лугала под натиском кочевников. Вполне вероятно, что сам лугал погиб, и тело его затерялось среди тел его воинов. Или он был уведен в рабство и принесен в жертву на алтаре чужих богов. Так что его многочисленные служанки и воины, умершие в этой камере, зря ждали своего повелителя в ином мире.
— В самом деле, эти находки, напоминают шумерские изделия, — подтвердил Биттнер. Он вынул отвердевший слепок арфы из углубления и стал приклеивать молекулярным клеем уцелевшие золотые части инструмента. Казалось, этот процесс полностью его поглотил.
— А что вы, господа теоретики, скажете на это? — спросил Краузер.
Он двинулся к Раскольникову, и кости несчастных вновь захрустели под его подметками, как панцири огромных жуков. Краузер протянул Платону несколько золотых бусинок. Знакомая ажурная работа, тончайшее плетение боковой поверхности и запаянные торцы. Прежде Атлантида нашел похожие цилиндры в статуе “шакала” на первом участке. Потом такой цилиндр обнаружился в захоронении, открытом Биттнером.
— Это напоминает вам какую-нибудь известную цивилизацию? — уже в открытую насмехался Краузер.
— Скань? — не очень уверенно предположил Биттнер.
— Да, да, «русские этруски», — заржал Краузер. — А это? — Он повертел перед носом Раскольникова золотой спицей. При ближайшем рассмотрении стало видно, что она тоже сплетена из золотых нитей, столь тонких, что глаз почти не мог различить их и скорее угадывал.
Подобные украшения требуют совсем другой технологии, нежели листья венков или лазуритовые амулеты. Это было творение другой культурной эпохи, никак не связанной с древним захоронением, которое археологи теперь разоряли. Все золотые цилиндры были полностью идентичны. Никаких правдоподобных объяснений у Платона пока не находилось.
— Это следы более поздней цивилизации. Я нашел подобную бусину в захоронении уровня шестого слоя. А мы сейчас в двадцатом[2], — нехотя сказал Платон.
— Этот склеп не открывали четыре тысячи лет. Откуда же здесь более поздние изделия?
— Где вы их нашли?