Я смотрела на небо. Оно было точь-в-точь такое же, как тогда, когда я читала книжку про троллей на дереве. Такие же пухлые белые облака быстро проплывали по нему. Такое красиво небо во Владивостоке можно было увидеть только два раза в жизни. И оба этих раза я его видела. Это месячная норма осадков у нас выпадает пять раз на зиму. Это тайфуны, затапливающие весь город, бывают три раза за лето. А классическое, безупречное небо давно стало феноменом.
Я услышала вдали звуки аккордеона. Какой-то дед громко орал на всю улицу частушки. Мне казалось, они давно умерли. Как права человека, как свобода слова, как надежда на благополучие. Но они откуда-то воскресли. Как будто Гидра, разбившись, запустила машину времени. Как будто меня укачало на том дереве, и я задремала, а теперь очнулась от этого жуткого сна.
Но нет. Моя голова по-прежнему лежала в одном углу, а правая рука в другом. Я попыталась ей пошевелить. У меня получилось. Значит, я затвердела не полностью. Значит, я просто стала жёстче и грубей, но я не утратила до конца эту прелесть – двигаться, чувствовать, значить что-то. Знаете, чтобы обжечь кружку, её надо поместить в горячую печь надолго в безумную температуру. Я не кружка. Как я, такая большая, могла затвердеть от какого-то незначительного пожарчика?
Я шевелила правой рукой до тех пор, пока она ни смогла ползти. Она доползла до локтя, взяла его и поволокла ко мне. В этом мире, где люди умеют сжирать друг друга заживо, тебе не на кого надеяться, когда ты разбился. Сумеешь собрать себя по кусочкам… читай Виту. Я всегда была жизнеспособной и теперь лапками к верху лежать не собиралась.
Я не знаю, сколько я собирала себя. Может, неделю, а может два часа, которые показались неделей. Когда моя правая рука приволокла голову, я решила отдохнуть и закрыла глаза. Моя дверь распахнулась. Вошла Вита.
Её лицо было смазано. Двигалась она на ощупь. От той кипящей всеми эмоциями за раз девчонки с цветами в волосах в салатовых или красных платьях ничего не осталось. Вита состояла из углов, проплешин и резких, полурефлекторных движений. Её руки и ноги то и дело быстро сгибались и разгибались. Не знаю, как это называется, тик?
– Ты хочешь спросить, как я тебя нашла? Не знаю, по привычке, наверное. Я вообще не слышу. А глаз у меня остался. Левый, только он уплыл на затылок. И видит немного. Хотя так лучше, сзади никто не треснет. Если хочешь по-правде, я бы это всё вообще бы не видела. Гидра проклятая город смела. Будь она проклята.
– Вита, Гидра – это ты и ещё миллион таких же дебилов.
– Как теперь мне жить? С детьми со всем этим?
– Это ты у меня спрашиваешь?
– Когда эта тварь ухнула с обрыва, я со страху разродилась. Пятерых родила. А обещали двойню. Говорят, хорошенькие. Как ты думаешь, я их прокормлю?
– Ну, естественно, нет. Еды не осталось.
– Вот и я так думаю. Куда я денусь? Наизнанку вывернусь, а прокормлю. Проклятое чудовище все сожрала, всех перемолола. Помнишь Злату, ног лишилась. Так плакала, так плакала, будто есть, куда бежать. Будто она кому нужна. А материала много осталось, можно вылепить. Она не стала ждать, пустила себе пулю в сосуд. И погасла. А ведь можно было спасти. Айдия расшиблась насмерть. В этом месиве её даже опознать было невозможно.
– Ужас какой. Помню, любила рассказывать истории про героев. Сама их выдумывала, а так верила, что аж плакала, как будто они про настоящих людей.
– Вот и я говорю, сука, лучше б её мать аборт сделала. Её счастье, что её размазало.
– Амо жив?
– Верка зато жива. Правда, искорёженная вся. Пол-лица снесло. Мозг-то ей давно отшибло, а сейчас одно ухо. Перекрутило всю. Я её видела мельком. Чуть ни стошнило. Много сейчас уродов. Но Верка всех уродливее. Местное пугало. У кого глаза остались, от неё шарахаются. У кого уши есть – стараются не слушать. Я не знаю, что она говорит. Наверное, ерунду какую-то про кружки.
– Плевать на Верку, лучше б эта дрянь сдохла. Амо как?
– А ведь красивая была, я сама на неё смотреть любила. Жалко Верку. Серый примерно как я сейчас. Только слышит немножко. Нам с ним обещали подарить новые уши и новые глаза, когда очередь остро нуждающихся пройдёт. Как жизнь потрепала. Будь проклята эта Гидра. Ты бы вот что делала на моём месте?
– Ну-ну. Тебя потрепала, а я тут здравствую. Только вот меня, в отличие от тебя, ни за что. – Вот и я не знаю. Думаю, надо сеять и сажать. Не важно что, не важно где. Надо, чтоб еда была, а глаза и уши выдадут. Прорвёмся. Ладно, приятно было тебя видеть. Пойду детей кормить. У меня их аж пять! Счастье-то какое. Будь проклята Гидра.
– Не уходи. Про Амо скажи. Как он?
Вита остановилась в дверях.