Он давно знал, что сказать. Арахна же давно нуждалась в таком жестоком монологе. Мальт не мог его произнести для нее, ценя и боясь расстроить. Персиваль не боялся.
Она скрыла лицо в ладонях, тихо плача. Персиваль не бросился ее утешать, лишь когда карета остановилась, тронул за плечо и помог сойти вниз. Арахна покорилась, и попросила, взглянув на него сквозь слезы:
-Помоги мне выдержать все это!
Персиваль кивнул, застигнутый врасплох такой искренней и безнадежной просьбой. Чтобы разогнать смущающее мгновение, он сказал:
-Но в обмен, в случае моей казни, ты убьешь меня быстро и мягко! Обещаешь?
Она кивнула, даже не предполагая ещё своей судьбы.
21.
А в Маару пришла новая эпоха. Первичный порядок, наведённый после смуты, наращивал скелет, и подходило время всех расплат: Трибунал не останавливал своей работы ни днём, ни ночью.
Когда объявили амнистию по всем делам, из разряда «случайных» и свершённых из-за смуты и голода, народ возликовал! Пусть эта амнистия шла медленно, ведь следовало разобрать каждое дело, найти все документы и составить указ на каждого из заключенных – а сверх этого была и ещё другая, текущая работа – неважно, важно, что вслед за оттаиванием земли и уходом голода пришла справедливость.
Справедливость, однако, недолго существовала в одиночестве. Вскоре среди народа проскользнуло недоумение – начались процессы над врагами королевства, трона и Маары. Нет, народ, в общем-то, и не такое видел, и не о таком слышал. Но в этот раз первыми обвинителями выступал Высший Жрец Луала и Девяти Рыцарей Его. не законники, которые бывшими не бывают, назови их хоть Трибуналом, хоть Секцией, а жрецами – служителями высших сил!
На жреца Медера – советника и высшего среди жрецов поглядывали с изумлением те, кто ничего не понимал и со страхом те, кто либо понимал, либо догадывался. Впрочем, опять же, в начале, вслед за недоумением ужас не пришел – пришло злорадство, вот, мол, получите враги! Как мы вас? Против трона и народа? а народ-то поквитается!
Но потом народ поймал отсутствие прежних признаков процессов: трон оставался молчаливым, не распространяясь об арестах и процессах, все обвиняемые обвинялись примерно в одном и том же – в желании разрушить целостность Маары, и все отправлялись на казнь…
А ещё все обвиняемые поддерживали короля Мираса, да будут дни его долги, ещё в его пору принца и некоторые даже называли его своим другом, но ни на одно имя его величество не отозвался, не явился ни на одну из казней и даже на судилище. Арестованные переставали для него существовать.
В подтверждение король обратился к народу с краткой и ёмкой речью, суть которой сводилась к простому: пощады врагу быть не должно.
-Прежде дружеских и кровных уз стоит долг, - вещал Мирас скорбно, - и чем выше власть, тем больше приходится это понимать. долг существует вне времени и вне жизни одного человека. Друг сегодня, выявленный как враг, уходит врагом. Его же заслуги принимаются как искупление и не более того…
И тот, кто умел думать на свою беду, прекрасно понял, что значат эти слова, и куда, к чему они ведут. Но если отдельный представитель народа мог задуматься, то в целом толпа пока представляла собою карнавал злорадства. Имена арестованных были на слуху: у кого по крови, или по капиталу, по деяниям – а теперь вдруг вчерашних героев обращали в ничто. Народ не успевал смаковать!
Арестован граф Согерро? Погодите, ведь ещё вчера он хвастливо замечал, что на короткой ноге со всеми знатными советниками! Но никто из советников не проронил и слова в его защиту, когда Медер объявил на очередной проповеди:
-Отлучаю именами Луала и Девяти Рыцарей Его от небесного покровительства графа Согерро…
И пока произносил он это – люди, посланные Арахной, уже арестовывали графа и вели его – непонимающего и сонного – в здание Трибунала. А там начиналось настоящее представление.
Персиваль был человеком многих талантов и одним из них был очень полезный в данной ситуации: он допрашивал, снабжённый всеми полномочиями, арестованных, и либо поворачивал допрос так, что преступнику ничего не оставалось, как начать каяться, либо открыто заявлял, что если арестованный не хочет, чтобы его пытали, то пусть лучше покается сам в чем угодно и его тихо и мирно казнят – того хочет власть.
Бывали те, кто от испуга не мог соображать. Тогда Персиваль погружал таких для острастки и пробуждения в холодную и сырую камеру-«времянку», куда не проникал даже солнечный свет и не было ни одного окна – только тюремная минимальная обстановка и железная дверь. И ни света, ни окна – ничего. Темнота.