Бывали те, кто из упрямого бешенства или (что хуже) – из убеждений, говорили:
-Да запытайтесь!
И если первых ещё можно было уговорить покаяться, надавливая на жизни родственников и близких, то вот со вторыми было сложнее. Вторые упорствовали, и тогда Персиваль должен был пытать по-настоящему.
Его пытки не носили чисто физический характер. Он понимал, что на преступниках должно оставаться минимальное количество следов. Значит, пытать нужно другими способами. Например, можно лишать арестованного сна, не давая ему и глаза прикрыть, а можно – особенно, если человек с убеждениями о добродетели и милосердии, привести другого человека из заключенных, которого не казнят, а отправят скоро в другой удел, и пытать его. уже как угодно. главное – объяснить нужному упрямцу, что этот человек страдает безвинно из-за него.
Персиваль никак не скрывал от Арахны своих методов, хоть и не предавал их огласке. Арахна не могла, в свою очередь, не знать, но молчала, соглашаясь со всем – в противном случае ей пришлось бы самой приступить к пыткам или посвятить в суть проблемы еще кого-нибудь, а это уже было опасным. Персиваль был хорошем исполнителем!
Мука Арахны же была не только в этом знании о том, что творит Персиваль и как добивается он признаний для тех, кого велел убрать король Мирас из мира живых. проблема была не в том, что она знала про пытки – не только в этом, но и в том ещё, что ей, как советнице и главе созданного Трибунала нужно было утверждать смертный приговор. Приговор мог быть один для тех, кто перестал интересовать Мираса, но всё-таки, повинуясь королю и выполняя его волю, Арахна чувствовала постоянное беспокойство.
Она продолжала ставить даты и подписи на протоколах и приговорах, проводила казни сама, показывая новеньким последователям палачей, как проповедовать главную идею о милосердстве в казни, но правду – это отвратительное знание правды стереть не получилось бы никак.
Персиваль видел, как углубляются тени в ее лице, как снова заостряются черты, как болезненная худоба проявляется в теле Арахны – и если в прошлый раз от падения в какую-то ужасную бездну её спасал Мальт, то в этот раз эта участь, очевидно, ложилась на плечи Персиваля.
Он сам не знал, какими мотивами руководствуется, выгадывая время для того, чтобы поговорить с нею и убедить не заниматься самоуничтожением и, подумав, решил не выяснять этих мотивов, и когда подвернулась минута, и высказаны были тревоги, Арахна даже не изменилась в лице.
-Ты, конечно, меня извини, - продолжал Персиваль, видя отсутствие какой-либо реакции у нее, - но ты сама немногим от заключенных по виду отличаешься. Живая мертвечина! А ты ведь советница, тебе нужно выглядеть и вести себя поживее.
Арахна нехорошо усмехнулась:
-Что ты предлагаешь?
-Не моё дело, но мне кажется, что ты не очень-то и рвалась в советники и в переворот, и во власть вообще. Тогда тебя вел Мальт, но сейчас никто не ведет и у тебя есть шанс отойти от дел, подать в отставку и забыть всё как страшный сон. Восстановиться, понимаешь?
-И ты думаешь, что я пойду на это? – уточнила Арахна и вот тут Персиваль растерялся:
-Ты сама знаешь, чем мы занимаемся, как и почему! Неужели тебе это нравится? Или ты из-за жалования? А может быть, тебе понравилось быть советницей у самого короля?
-Жалование меня не интересует, - Арахна была спокойна, но какая-то нервная судорога коснулась на мгновение её лица, - ты это должен знать! Власть советницы меня тоже не волнует…
Она замолчала и совсем уже другим голосом, живым и даже срывающимся, закончила:
-У меня больше ничего нет! Понимаешь? я совсем одна. Я без ничего. Я сама без себя. да и кто я?.. ведёт меня Регар или Мальт, или Мирас – но ведёт. Я не вижу пути. Никогда не видела.
Арахна закрыла лицо руками, не то скрывая слезы, не то скрывая судороги. Персиваль умолк, представляя этот ответ в её ощущениях мира, в том, что ей пришлось, на самом деле, всё потерять. Регар взял её в свою Коллегию, но не подумал, что путь у девочки был в этом положении лишь в палачи, и не стал думать, чем это обернется. Лишь взял! Мальт же увел её из мирной жизни, повинуясь воле Мираса, помнящего след родителей Арахны и собирающего не только знакомых уже соратников, но и свежую кровь.