И вот…Арахна не знает, кто она. Оставь её один на один с собою и она сойдет с ума. Работа, пусть и далекая от благородства и милосердства, даёт ей ощущение нужности и спасительную занятость!
Персиваль понял, что проиграл в этом разговоре и пожалел, что вообще начал его. не находя в себе слов утешения, он поднялся и тихо оставил Арахну в её мирке, закованном чужой волей и отсутствием четкого представления о себе, как о живом человеке, существующим отдельно от Регара, Коллегии Палачей, Мальта, Мираса…
Но Персиваль не был единственным проигравшим в этот час.
Лагот предпринимал очередную героическую, и, что обидно, совсем ненужную попытку к спасению Ольсена от масштабной ошибки.
У Лагота больше не было выступлений в образе народного поэта – в последний раз от его имени издали прощальный стих, призывающий всех горожан к сплочению в самое непростое время. Лагот его даже не видел, но не стал просить прочесть у настоящего автора – Ольсена.
С Ольсеном у него установились подчеркнуто вежливые до обледенения отношения. Лагот не мог выкроить и минутки у него, чтобы поговорить с ним, как-то объясниться, извиниться – для Ольсена Лагот как будто бы перестал существовать и этот факт почему-то очень досаждал «народному поэту».
Не сумев поймать Ольсена за завтраком, обедом и даже ужином, нагнать его трижды в коридоре, Лагот вломился к нему уже в откровенно ночной час, полагая, что тут Ольсен уж точно не уйдет от разговора, и, оказавшись в комнате пропагандиста, обнаружил, что тот не спит.
-Я занят, - Ольсен даже не взглянул на Персиваля.
-Я не уйду, пока мы не поговорим. Я уже очень давно пытаюсь это сделать!
-Меня это не волнует.
-Имей совесть! – возмутился Лагот, - не я ли твой проект? Уж удели минуточку своего внимания, снизойди!
Ольсен вздохнул и только теперь взглянул на Лагота и устало спросил:
-Чего ты хочешь?
-Я хочу, чтобы ты еще раз подумал о своём произведении, - Лагот почему-то обернулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Но подслушивания не было.
-Я думаю о нем и день, и ночь,- заверил Ольсен, - что-то еще?
-Ты не понял, - замотал головою Лагот, - я хочу, чтобы ты понимал, что стоит этому произведению выйти на улицу, то все – тебя арестуют, будут судить и казнят! К тому же сейчас мы не особенно нужны нашим создателям, и они не станут защищать нас и покровительствовать.
Лагот с мольбою взглянул на Ольсена:
-Ну, ты же умнейший человек, так зачем ты поступаешь подобным образом? Зачем идешь на сознательную гибель? Они сожгут все экземпляры и будут правы.
-Если они сожгут – народ поймет, что я говорю правду, - Ольсен широко улыбнулся, - они поймут, что эти строки я написал пусть и из обиды, но двигала мною правда. К тому же – что это за благородный ответ? Арест, поджог? Это несерьезно.
-Ольсен, ты не понимаешь! – Лагот не желал отступать, - стоит хоть одному экземпляру выйти на улицу…
-Выпускать один нет смысла. Я выпущу по трактирам и надеюсь, что незаметно. Дата назначена, и через неделю Маару всколыхнет от моего имени.
-А через пару часов Маару свяжут по рукам и ногам Трибунал, жрецы и бывший патрульный штаб, - заметил Лагот. – И твое имя забудут!
-Не забудут. Я создал то, чего раньше не было в Мааре. Лагот, есть люди, которых нельзя выкинуть на помойку, когда они стали ненужными. Сейчас нас выкидывают, но я не хочу искать новую работу и новую жизнь. Мне нравилась прежняя.
-Послушай, но ведь всегда можно идти в новом направлении, может быть, свободная жизнь тебе тоже…-неуверенно начал Лагот, но Ольсен даже слушать не стал:
-Мне нужна прежняя жизнь. Мне нужно было, чтобы со мной достойно простились, оценили бы мои заслуги перед троном, и тогда, может быть, я бы ушел с миром. Но они отписались от меня парой паршивых писем, где заявили, что я им не нужен, и какого они ждали ответа? Смирения?
Было видно, что Ольсена разрывает от невысказанного возмущения, и даже потряхивает. В ином бы раскладе Лагот прислушался бы с удовольствием, но сейчас он чувствовал что-то очень далекое от удовольствия в этой беседе, скорее близкое к отвращению, и сдался:
-Мальт знает, что у тебя есть эти тексты.
Ольсен взглянул на него со смешком:
-Бюрократическая сволочь знает о моем тексте? Да он бы арестовал меня три раза, но вот он я – живой и здоровый.
-Может быть, он ждет, что ты одумаешься? – предположил Лагот. Из уст Ольсена это замечание показалось справедливым, а вот оправдание самого Лагота – слабоватым.