-Конечно! Твоей вины ни в чем нет!
Она нашла в себе силы улыбнуться и пойти по коридору, рассеянным кивком приветствуя других членов Трибунала, набранных из числа бывших дознавателей или патрульных. Арахна слишком быстро взлетела и слишком высоко оказалась, чтобы знать, как ее ненавидят те. Кто вынужден был теперь подчиняться ей. Многие, особенно из числа дознавателей, помнили, что она – всего лишь палач, и использовали по отношению к ней грубости, самой мягкой из которых было «подстилка».
Память не уходит. Люди помнили времена трех Коллегий в Секции Закона. Помнили, что палачи были презренными, что в их Коллегии было четыре человека. Но трое сгинули на эшафоте, а одна – цепкая зараза, успела переметнуться на сторону Мираса, спасенная Мальтом, и возведенная с его же помощью в Совет. За что ей такие почести?
В начале смуты, когда ее возвышение только началось, боялись говорить о ней дурное. Но постепенно это сходило. Страх уступал место гневу и досаде, обмазывался ненавистью. Если Мальт в советниках был еще понятен, Персиваль тоже, то эта молодая девчонка?! За какие услуги ей дали пост советницы и поставили над другими?
Мальт знал, что говорят про Арахну, хоть при нем, не желая ссориться, старались избегать подобных разговоров. Но дознаватель не бывает бывшим. Необязательно служить именно в Дознании, чтобы по старой привычке улавливать все то, что недоступно другим.
Персиваль слышал, что говорят про нее. Не заступался, не поддерживал, лишь слушал и запоминал, кто и что сказал. Он не доносил этих слухов до Арахны, считая, что ей незачем знать о себе гадости, но был настороже.
А Арахна жила в неведении. Она догадывалась, конечно, что ее ненавидят, ловила, может быть, ненавистные взгляды, презрительные усмешки… но позволяла себе делать вид, что не знает ни о чем, полагая, что всякое обвинение в ее сторону имеет справедливость. Не она ли уцелела, когда погибли ее близкие? Не сменила ли сторону? Не стала ли советницей? Не отправляла ли по воле короля его же сторонников на эшафот?
-Я всё это заслужила, - сказала Арахна когда-то живой еще Атенаис. Атенаис не поняла, но тон Арахны и ее решимость испугали ее, и еще живая слабовольная советница позволила себе перейти на другую тему.
Персиваль глянул ей в след и вдруг ощутил удушливую тоску, больно сжавшую горло. Не быть ей счастливой, никогда не быть. И свободной. И даже живой. Не надо даже размышлять о том, насколько устойчиво ее положение… оно слабое. Без Мальта Арахна бы не оказалась советницей и трибуналом, погибла бы, вот и всё. Без Мальта она и бороться вряд ли станет.
Но зачем остается? В расплату? В надежду? в безумство? Персиваль не знал, да и размышлять ему было некогда – в его руках были пустые листы с подписями Гарсиа, а листы следовало еще заполнить нужными обвинениями.
Столица не знала, как разделиться. С одной стороны – арест двух королевских советников, с другой – безумство (или не безумство – ходил опасный слух и об этом) жреца Медера, а с третьей – прибытие Корсара с двумя представителями от северного края. И в какую сторону броситься столице?
Добрый король Мирас, да будут дни его долги, сократил переживание народу, и, под ворчание Фалько, объявил о всеобщем празднике в столице – в честь прибытия Корсара и заключение единства Маары.
Снег совсем сошел, и пусть трава еще не взошла, но ощущалось уже все совсем иначе. Оживление природы совпало с концом смуты и присоединением последнего удела к трону. Пиршество было устроено. Мирас велел устроить угощение народу, организовать празднество и народ стал забывать о жреце и о Гарсиа… к тому же, новый жрец, бывший прежде заместителем Медера, а ныне ставший советником – Дору, оказался человеком весьма приятным, не чуждым увеселениям и умело проповедующим. У народа – в массовости не осталось никакой досады. Празднество было объявлено, зажигали огоньки на всей площади, выставляли столы, разносили блюда со сладостями, которые были такой редкостью для многих из собравшихся на праздник горожан, фрукты, даже сыры и вина… король не скупился. Этим он покупал молчание толпы.
Музыканты и танцовщицы, уличные карикатуристы и народные поэты (частично выпущенные под руководством живого тогда еще Ольсена), честно отрабатывали свое жалование. Но куплены они были не королём, а его дворянами, понемногу возвращающимися в столицу и приносящими в качестве извинений за свое бегство из нее, денежные дары и бесконечные клятвы в преданности. Король был милосерден и принимал их обратно. Оживала столица…