Мальт сумел сдержать в себе гнев. Это стоило ему большого усилия, да и осознание не дало – если бы он набросился на Персиваля сейчас, то показал бы его правоту, а так можно было еще отпираться и изображать невинность, пусть цена этой невинности – медяк в лучший торговый день. Но всё же! Всё же! Разум может говорить, что Арахне где-то лучше, но сердце, проклятое сердце желает утешения, желает возвращения и ещё одной минуты спокойствия и любви.
Персиваль ждал. Он был спокоен.
-Я тебя ненавижу, - наконец промолвил Мальт, полностью овладев собою. – Ненавижу так, как никогда и никого ненавидел, как вообще может только ненавидеть человек.
-Хвала Луалу и Девяти Рыцарям Его! – Персиваль возвел руки к потолку, - если тебя ненавидят, значит, ты все делаешь правильно.
-Я надеюсь, что твой конец будет мучительным и жалким, бесславным и подлым, как вся твоя натура. Но сегодня все, что мне дорого, оказалось в твоих руках.
Персиваль мгновенно посерьезнел:
-Я сделаю всё, чтобы сберечь Арахну и твоего сына. Кто-то должен… мне доставит удовольствие сделать то, чего не смог сделать ты!
Мальт кивнул и вышел из кабинета Персиваля, больше не сказав и слова. Это было жестокое обещание и жестокие слова со стороны Персиваля, и такое же жестокое и убийственное принятие со стороны Мальта, но иного и быть не могло. Слишком много было меж ними дурного, но все же – держались они вместе. Даже в Коллегии Дознания, когда она еще существовала, прикрывали друг друга. Ненавидели, презирали, делали мелкие гадости, и все же прикрывали! Странная человеческая натура у обоих дала им единственно возможную близкую форму взаимодействия – вражду.
Слишком схожие и слишком различные они могли бы быть друзьями, если бы только были способны к дружбе…
Персиваль выждал ещё пару минут, дожидаясь, пока Мальт скроется в коридорах, затем вышел сам – пора было идти в зал суда, где должны были предстать перед судом граф Моран и маркиз Шенье.
Зал! О, этот зал! Как не был он похож на прежний зал Коллегии Судейства, где выносились решения о жизни или смерти преступника! Теперь, когда не существовало Коллегий, а был лишь один Трибунал – всё изменилось и прежние малые залы суда канули в прошлое, сгинули вместе с прежней Маарой.
Большую часть нынешнего зала занимали скамьи, стоящие амфитеатром – в количестве двенадцати штук полукругом – тут размещались зрители, если такие были, родственники, свидетели, и дознаватели с преступниками. Каждому полагалась своя скамья. Напротив скамей – огромный стол, за которым сидели законники из совета (полагалось, что их будет трое, но чаще всего был кто-то один), писец и докладчик. Между столом и скамьями – чуть в стороне от центра, стояла маленькая скамеечка – жалкая и хлипкая – тут приходилось размещаться преступникам и жаться охране. Человек выглядел особенно мелко, оказавшись среди огромных длинных скамей амфитеатра и большим столом трибунов. Чаще всего преступники сами осознавали свою беспомощность, когда посмотрев по сторонам, видели лишь громадины, а подле себя – ничего. По стенам висели прекрасно выложенные знаки бывших Коллегий Секции Закона – скрещенные меч и топор от Палачей, весы в равновесии – от Судейства, глаз – от Дознания. Каждый символ был выполнен в особенном прекрасном, изящном стиле, который никак не вязался с грубость остального зала.
В любое время зал этот освещался – повсюду стояли свечи в великом множестве, чтобы было очень светло, и ни одна деталь не могла проскользнуть мимо зорких взоров служителей закона.
Сейчас на скамьях амфитеатра были члены трибунала и несколько жрецов. Дело Морана и Шенье было громким, однако, простолюдинов сюда не пускали из-за того, что дело касалось губительных и страшных памфлетов, а напоминать лишний раз про них народу не хотелось.
Законники из числа советников были в полном составе – в центре восседал Мальт, рядом с ним Персиваль и Арахна – с самого края – ей едва хватило внутренних сил, чтобы не взглянуть на Мальта, когда она вошла. С другой стороны от него сидели писцы, один из которых должен был составить подробный протокол для дела, а другой весть для народа.
Маркиз Шенье и граф Моран, похоже, веселились. Они не чувствовали себя беспомощными, и каждый вопрос от Мальта или от членов Трибунала, устроенных на скамьях, воспринимали с каким-то восторгом, словно бы не отдавали отчета о последствиях своего поведения.