-Ты чем думала? – не выдержал он, обращаясь к Арахне. – Пьянь! Подлюга…тьфу!
Отчитывать ее было бесполезно. Она не понимала слова и вряд ли вообще слышала, забывшись пьяным провалом. Персиваль решил, что отложит воспитание Арахны на потом, а пока все-таки разберется с казнью и он, заперев ее на ключ, чтоб не вздумала еще в таком виде шляться по Трибуналу, ушел.
Найти учеников Арахны было просто – они толпились у эшафота. Персиваль оглядел их и выбрал того, кто казался ему разумен:
-Эй, как тебя?
-Я? – испугался молодой совсем парень, мгновенно побелев от обращения Персиваля к себе.
-Ты-ты, - подтвердил Персиваль. – Сюда иди.
Очевидно несчастный уже простился с жизнью. Но покорно приблизился, робко взглянул на советника:
-Я провинился? Но в чем?
-Как твое имя? – Персиваль попытался расположить его к себе и даже улыбнулся. Улыбка получилась кривоватой из-за неожиданной нервной деятельности, созданной пьянством Арахны.
-Больдо…- прошелестел парень.
-Ты учился у Арахны как быть палачом, не так ли? – Персиваль уже знал ответ, но хотел прощупать почву.
-Я не хотел ее оскорблять! – испугался еще больше парень. – Я хотел..
-Да или нет? – советник с трудом держал себя в руках. Ему казалось, что он задавал очень простые вопросы, и должен получать не поток страха, вины или сознания, а такие же простые ответы. Но его желания сегодня не учитывались.
-Да. То есть нет. то есть – я палач, но не казнил, - Больдо путался в своих же ответах. Персиваль. однако, услышал главное – уже прогресс!
-Так, Арахна…приболела. Она не может провести казнь этих двоих. Поэтому я прошу тебя как ее ближайший друг, советник короля и трибун.
Лицо Больдо стало совсем несчастным. Он нервно взглянул в сторону тюремного отделения, из которого должны были с минуты на минуту вывести осужденных, затем на Персиваля:
-Но я не смогу!
-Придется! – рявкнул Персиваль. – Ты палач или что? Давай! Выполни свой долг и подбери сопли! Ну? Давай!
Больдо еще попытался посопротивляться, но всякую попытку к бунту Персиваль мгновенно обрывал, в конце концов, палачу пришлось сдаться. Он кивнул, стараясь не смотреть на Персиваля. Наверное, возымела действие фраза:
-Если ты не казнишь предателей Маары, то ты сам предатель и будешь казнен!
Больдо заторопился переодеваться. В теории он знал, как казнить, но… теория – это помогать на эшафоте, это убирать тела, это не наносить удар плоти и практиковаться на мешках.
А теории больше не было. Это кажется, что легко властвовать над жизнью человека, что ты бы смог это сделать, но когда ты видишь, как выводят остриженных осужденных, которые ещё вчера были на вершине могущества, ты сам не веришь в себя.
Граф Моран и маркиз Шенье не выдавали никакого беспокойства, словно не к эшафоту шли, а так – на прогулку. Лишь Луал да Девять Рыцарей Его могли бы знать о том, какая выдержка была у этих людей. Им было страшно! Они, видевшие смерть, боялись ее присутствия теперь, потому что теперь это присутствие касалось их самих.
Но они прикладывали все силы, чтобы не уйти оскорбленными, что выстоять против унизительного своего падения… кровь не давала им уйти просто так, кровь не давала им выйти к эшафоту со слезами или страхом. Кровь, чистая и древняя держала имена.
А вот Больдо трясло. Откровенно трясло. Персиваль уже пожалел о своем выборе, но во второй раз заменить палача было уже скандалом. В первый раз – неприятность, но во второй – действительно скандал.
Больдо не знал, куда смотреть и что делать. Он видел казни, но сам не казнил. Он не думал, что однажды ему придется. И не думал, что это окажется так сложно.
Да, графу Морану был понятен приговор. Нет, он не желает никакой исповеди. Да, он верит в Луала, но отвечать намерен лишь перед ним, ибо Луал и только он видел все его мысли и всю его жизнь. Нет, против себя он не станет свидетельствовать. И признаваться не намерен. Приговор понимает и принимает его как волю короны, восходя на эшафот преданным слугой.
Граф Моран не отказал себе в кладбищенском остроумии, и, заметив дрожь Больдо, спросил, но так, чтобы слышал лишь сам Больдо:
-А меч-то удержишь?
Больдо сглотнул нервный комок в горле. Ему было безумно страшно от такого вопроса. Граф Моран не ждал ответа. Он встал на колени, лицом к народу и прикрыл глаза, не желая запоминать плывущие перед его взглядом лица. Он обращался к своей памяти, к своим любимым и близким, которые – он не знал наверняка – но, быть может, видели его сейчас. Но если бы он взглянул на них, хватило бы ему мужества?