И потом – выступить против Мальта, это уцелеть самой. Но надолго ли? Когда король решит, что и дни Арахны нужно довести до конца? Да и обвиняя Мальта, почему она забывает о себе и своих грехах? Скольких она сгубила? Да, это были люди, которые мешали королю и вызывали в нем опасения, и они были виновны перед законом, как правило, во многом. Но Арахна ведь уничтожала их не за эту вину, а за другую, совершенно надуманную!
А как насчет Ольсена, который заслужил правосудие, но из-за их общей трусости не смог его дождаться и был убит? Или Лагот, который также из-за их общей трусости, не имея вины, был уничтожен?
а Эмма? Кто ее убил? Дознание пока молчит, но и Арахна старается не думать об этом. Эмма была гадиной, но ей не хочется думать об убитой.
А Атенаис, покончившая с собой как будто бы жизнь назад, когда Арахна даже не пожелала ее выслушать? Ведь Велес ее заставил свидетельствовать против графа Сонора! И тогда Арахне казалось это низко, но вот – пожалуйста, сама Арахна очень давно покорилась делать то, что ее заставляют, и она обвиняет и карает…
Заслуживала ли Атенаис смерти? Заслуживает ли Арахна жизни?!
А как насчет толпы, которая растерзала своего прежде любимца? И король смотрел на это? – Арахна боялась даже вообразить себе это. Корсара она видела на заседаниях да один раз при личном и коротком разговоре, и вот теперь он мертв – убит своим же народом за то, что соблюдал волю короля?..
Как не запутаться во всём? как не сойти с ума от того, что творится? А может быть, безумие – лучший выход?
-Смотри куда прёшь! – Арахну жестоко и яростно толкнули в плечо, и она едва не упала, чудом устояла на ногах и вынырнула из своих тяжелых мыслей, чтобы, наконец, оглянуться.
Она была на городской площади. Самый центр торговли и буйства жизни. Здесь узнаются новости и здесь выступают уличные поэты. Здесь обсуждают последние сплетни, и здесь рождается сама столица!
Арахна отвыкла от этого. Сейчас ей казалось ужасно странным и нелепым то, что повсюду, как будто бы ничего не происходит, и ничего не происходило, открыты лавки, и покупатели снуют туда-сюда, переговариваясь, переругиваясь, торгуясь.
Трактиры приветливо распахнули свои двери для посетителей, как водится – в течение дня все больше приличных, а к темному часу – уже не то чтобы очень.
И товары! Не серые хлеба, как в смуту, а ткани, сладости, посуда, украшения… как прежде, как будто бы не было еще недавно холода и голода. И люди…румяные, спешащие, смеющиеся – самые разные, и не замечающие никаких перемен. Словно бы ничего не изменилось!
А может быть, так и есть? Потекла кровь – успокоилось народное волнение, голод и холод проредили толпу, выкорчевали то, что нужно было выкорчевать и вот – ожила площадь! В самом деле, если все продолжает жить, то какая разница в том, кто правит? Король Мирас, да будут дни его долги или ныне покойный брат его? какая разница, кто там из советников казнен, если народ утешился и готов еще выждать прежде, чем вновь задавать вопросы и тянуть свои жалобы?
Где-то здесь вчера разрывали Корсара, а сегодня – торговля! А сегодня шутки и смех. И уличный певец распевает простенько, но отчетливо:
-Вправо полетели руки его,
Влево ноги отлетели -
Не осталось ничего,
Лишь глаза ещё глядели,
Но мы вырвали глаза,
Чтобы больше не глядели -
Он не узнает никогда,
Куда его голову дели!..эх!
И заходился в лихом, совершенно не траурном танце. А Арахну замутило. Она отвела глаза и увидела шепчущихся рыбаков со свежим уловом. Рыбаки были увлечены беседой и увлеченно жестикулировали о чем-то. Иногда поглядывали по сторонам и снова сговаривались.
«Спорят про улов!» - почему-то подумалось Арахне, и она продолжила оглядывать совершенно прежнюю, как в дни до-Мираса правления.
Слишком яркой казалась ей теперь столица. Слишком шумной и оживленной. Она устала от такой жизни и искала больше успокоения и тишины, но в тишине, впрочем, невозможно было бы теперь ей находиться. Тишина начинала требовать размышлений и взывать к мыслям и совести.