Персиваль до боли сжал её руку, и процедил, почти не разжимая губ:
-Не вздумай…еще хоть раз…
И еще сильнее сдавил ей запястье. И, хотя, запястье ощутимо покраснело и заныло, Арахне почудилось, что боль донеслась до нее как будто бы издалека. Никто из советников не заметил этого быстрого предупреждения от Персиваля. Снова обратились взоры к Мальту:
-Отрицаете ли вы свою вину во всех обвинениях, включающих в себя убийства, заговоры, шантаж и происки с целью разложения политической ситуации в Мааре?
Обвинение было составлено так, что всего Мальт отрицать не мог. Это было бы глупо. Но признаться в чем-то одном и сказать, что к другому он не имеет отношения (особенно, когда обвинение было более чем на половину правдиво), было нелепо.
-Я прошу дать мне слово, - решился Мальт. – Согласно параграфу семнадцать, подпункт «б», вторая категория – я имею право обратиться к судьям , если нет прямых свидетельств вины. А прямых свидетельств нет. бумаги, протоколы могут быть подделаны, а свидетель так нелеп и труслив на вид, что никто в здравом уме не посчитает его за реального свидетеля.
Но против каждой бюрократической сволочи в любую минуту может подняться другая, куда более цепкая и едкая. И она нашлась в лице представителя «нового» дворянства, вошедшего в совет лишь недавно, но в уже отметившемся в дуэлях, стычках и разгульности лице – баронет Скарон.
Арахна не знала его. Да и не до того ей было. До этого момента она и вовсе не воспринимала баронета среди судей – он был молод и имел скучающий вид, а для Арахны весь совет сейчас был на одно лицо. Но вот – этот скучающий и вечно затянутый в интригах и скандалах человек, без тени какого-либо сострадания вдруг оказался опасным знатоком бумаг.
Арахна не знала его и не ждала этого. Для многих советников баронет тоже был до этих пор всего лишь избалованным юнцом, непонятно зачем принятым в Совет королем Мирасом, да будут дни его долги.
Но вот Мальт успел свести с этой личностью недолгое знакомство и был готов к чему-то подобному. Он знавал этого Скарона ещё до смуты, при прежнем короле. Тогда Мальт вёл дело о распространении в городе оскорбительных памфлетов. Следы привели Мальта не к какому-то бродячему и наглому поэту с улиц, от которых, как известно, можно было ожидать всего, а к нагловатому баронету из чистого, нетронутого скандальной славой (до самого баронета) дома. И Скарон даже не пошел под суд. Лениво выслушав предъявленные ему обвинения, Скарон просто сунул кошель с золотыми монетами и вышел, ни слова не говоря, из залы прочь. Позже спустилась мать Скарона и, плача, пала к ногам Мальта, умоляя не трогать ее любимого сына.
Тогда Мальт сам проникся горем этой женщины и взял с нее слово – то самое – материнское – что она прекратит все поэтические изыскания своего сынка. Возымели ли слова матери действие на Скарона, или он сам, пресытившись, успокоился, или же отец – барон Скарон – личность мрачная и скорая на расправу, прознал об этом, но вскоре памфлеты затихли.
Но еще тогда Мальт понял. Как сильно ненавидит всех этих творцов. Кто же знал, что совсем скоро ему самому придется прикрывать пропаганду и проводить ее среди жителей родной Маары?
У Луала и Девяти Рыцарей Его было отличное чувство юмора. Мальт, конечно, узнал Скарона еще среди членов Совета, и, зная ум юноши, не был удивлен замечанию того:
-Вообще-то, при наличии трёх косвенных свидетельств вины подозреваемого, решение о его выступлении остаётся на усмотрение членов трибунала. Вы сами составили этот закон.
Арахна, отыскав взглядом говорившего, наградила его яростным взглядом, но баронет даже не взглянул на нее – много чести!
Мальт спокойно принял это:
-Я надеюсь, что судьи, представленные сегодня членами совета короля, да будут дни его долги, не проявят ко мне никакой предвзятости и позволят говорить открыто.
Скарон пожал плечами и снова погрузился к тоску. Советники переглянулись, наконец, как самый смелый – Палу, хоть смелость его и не вязалась с щупловатым видом, решил: