-Хорошо.
-Арахана, я не шучу! Повернись ко мне, я не хочу говорить с твоей спиной!
Она покорно повернулась. Ее лицо застыло равнодушной белой маской. Персиваль понял, и понял давно, что она не боится смерти. Больше не боится.
-Дура! – выплюнул Персиваль в ярости и, не делая больше никакой попытки к разговору, повернулся и быстро зашагал по коридору. Стража слепо смотрела ему вслед, такая же равнодушная, как и Арахна.
Арахна даже не стала прислушиваться к его удаляющимся шагам и прилегла на жесткое ложе, сбитое из дерева и прикрытое тонким тюфяком. В камере было холодно и сыро, Арахна знала, что у многих заключенных здесь начинается отвратительный кашель от долгого сидения, но ей было действительно всё равно. До кашля она бы не дожила – это очевидно, а что касается холода и сырости – Арахна их почти не чувствовала.
Она легла на ложе и прикрыла глаза, наслаждаясь полной темнотой. Ей не пришлось даже лгать Персивалю – она не жалела ни о чем и почти что приветствовала свою участь. Казнь ее не пугала, а виделась освобождением, и оставалось только одно – последнее – дождаться.
А вот Персиваль не чувствовал никакого освобождения или спокойствия. Он дошел до другого тюремного коридора, и снова стража не стала препятствовать его приближению к другой камере.
Этот заключенный, однако, ждал Персиваля и в этом ожидании исходил весь жалкий тюремный свой закуток вдоль и поперек на сотни раз.
-Ну? – спросил заключенный, увидев Персиваля. – Как она? Что говорит? Что будет?
-Мальт, ее казнят. Она спокойна и равнодушна. Кажется, даже умиротворенная, - ответил Персиваль, вглядываясь в заострившиеся черты Мальта, который и занимал эту, привлекшую визит Персиваля, камеру.
-Неужели…
-Да, сделать ничего нельзя, - опередил Персиваль, - ты же сам слышал, что она сказала! Такое не простят. Не забудут. Ей вменят в вину то, что вменили тебе.
-Я обязан был спросить, - заметил Мальт извиняющимся тоном и вдруг взглянул на Персиваля растерянно. – И что теперь будет?
-А ничего! – яростно отозвался Персиваль. – Ничего уже не будет! Ни для тебя, ни для твоей Арахны. Достали вы меня оба. Надоели! Казнят вас и делу конец.
-Казнят…- повторил Мальт как зачарованный, а потом вдруг взбесился. – Ты! Ты обещал мне, что она сдержится! Ты обещал, что позаботишься о ней! Ты – ублюдок…
-Не ори! – Персиваль прислонился лбом со своей, свободной стороны к решетке Мальта, и Мальт, услышав этот призыв, подкрепленный видимым бессилием Персиваля, присмирел и осекся. – Не ори, Мальт, во имя Девяти! Я обещал, что постараюсь оградить ее от бед. Ее и твоего сына. Но она не хочет быть спасенной и вряд ли бы хотела. Свободна она! Знает, что это ее выбор!
Персиваль оторвался с видимым усилием от клетки – она приятно холодила своим металлом разгоряченный его лоб, и продолжил, глядя в глаза Мальту:
-Говорит, что выбора ей не давали, что убеждений у нее нет, и что ей уже хочется сгинуть и не возвращаться никогда!
Мальт прикрыл глаза, пытаясь справиться со своими чувствами. На него навалилось слишком многое за очень короткий срок, и Арахна – как одно из самых сильный и ярких пятен его сероватой и пыльной жизни, вызывала в нем разные чувства. Он страшился ее, потому что привязался. Он хотел быть рядом с нею и боялся, что это соседство сделает Арахну в глазах всех будущих судей его сообщницей…
Но она оказалась осуждена, хоть Мальт и пытался оградить ее от этого. Не выдержала. Такая молодая, и так бесславно уйдет! Несчастная девчонка, родившаяся не в той семье и попавшая не в ту Коллегию. даже не по своей воле!
Персиваль внимательно наблюдал за лицом Мальта. Он хорошо его знал и видел, как тот пытается справиться с собою, но черты, искажающиеся от сдерживаемой боли и ржавых крючьев тоски, выдавали с головой «бюрократическую сволочь».
Мальту потребовалось еще около двух минут, чтобы овладеть собой, затем он раскрыл глаза и коротко спросил:
-Побег?
-Я думал об этом, - признал Персиваль, - но я не думаю, что это будет спасением. Она не хочет жить. Она упивается своим положением, находя его единственно верным. И к тому же, Мальт… я не стану рисковать для нее. Да, мне жаль Арахну, но я не собираюсь устраивать побег преступнице из советников. Я не хочу для нее такого конца, но своя шкура мне куда дороже. Попытайся презирать меня – может быть, получится.
Мальт попытался. Взметнул на Персиваля презрительный взгляд, но тут же опустил голову: в словах Персиваля был смысл, и не было никакого намека, никакого крючка, чтобы зацепиться и вывернуть всё наизнанку.