Как дознаватель, который бывшим не бывает, Персиваль знал, что существует необходимая жестокость. С помощью нее можно пытать преступника, с помощью нее можно применять шантаж, подкуп, разменивать людей, словно монетки в торговый день. Но в данной ситуации была ли эта жестокость необходима?
У Арахны не было ближе человека, чем Мальт с самого начала смуты. Всех своих друзей, людей, которых считала семьей, она потеряла. Так зачем Мальт не избрал пути более тактичного? Почему открыто не высказался в своих опасениях?
Персиваль стоял в коридоре, не зная, как ему быть. Надо было бы уйти – все эти разборки ему не должны ничего стоить. Но Арахну ему было жаль. Да и она назначила его в Совет – это следовало оплатить.
Но имеет ли он право вмешаться в чужое горе? Да и что сказать в ответ на ее слезы? Что все наладится? Так оно всегда наладится, проблема в том, чтобы застать этот счастливый момент. Что все пройдет? Конечно, пройдет – жизнь человека не вечна. Что ушедшие получают покой в чертогах Луала? Слабоватое утешение для тех, кто остается на земле.
«Будь что будет», - решил Персиваль и вошел к ней обратно.
Арахна рыдала, уткнувшись лицом в софу. Ее плечи сотрясались от горя, сама она дрожала.
-Ара, - неловко заговорил Персиваль, - ты…может, хочешь чего?
Она не ответила. Да и не должна была. Персиваль часто был свидетелем слез и истерики и ни разу на его памяти не было такого, чтобы рыдания прекращались после такого предложения чем-нибудь вроде:
-Да, знаешь, сейчас бы печеной картошки с чесноком!
Вот и Арахна даже не отреагировала на его присутствие. Персиваль еще помялся на пороге, затем прошел, присел рядом с софой, погладил ее по спине. Сказать что-то вразумительное он все равно бы не смог, а так хоть какое-то участие…
Пока один, спасая, намеренно причинил боль, другая в очередной раз почувствовала себя разбитой, а третий просто оказался случайным свидетелем, уличные герои – то есть, музыканты, поэты, карикатуристы, собранные Арахной и Мальтом и Ольсеном для того, чтобы унять в народе всякое безумное настроение, собирали свои лавры на празднестве в честь приезда послов.
Они звонко пели, читали в разных уголках площади, декламировали и гордились тем, что их любит народ и, впервые за долгое время, не преследует закон. Оказалось, что для того, чтобы тебя не преследовала корона, тебе нужно просто на нее работать, примирившись с ее силой.
Конечно, бывали и мятежники, но они проходили все редко, да и сильно старались не выделяться: убеждения убеждениями, принципы, разумеется, святое, а голова, все-таки, одна. И не надо гадать, как быстро она слетит, случись что не так. Слетит, вопроса нет.
Лагот был символом народного слова, но после гибели Вимарка, трагической и неразгаданной, он потерял в себе частичку воодушевления и идейности, вложенной в него Ольсеном. Нет, Лагот встряхивался, читал, был бодр и даже шутил, но все чаще им овладевало какое-то уныние и чувство неправильности происходящего.
На этой почве часто возникали ссоры с Ольсеном:
-Ты пойми, - втолковывал Ольсен, - нужно брать от жизни тогда, когда можно что-то взять. Сегодня ты еще известен в народе, а завтра? Вдруг завтра уже все изменится? Так будь добр, выложись сегодня!
-Я не могу. Я пытаюсь, но я не могу больше. Я все-таки не поэт, - слабо отбивался Лагот.
-Поэтом можешь ты не быть, но делать вид обязан! – злился Ольсен.
Он требовал все большей ярости в стихах, все больше выступлений, силы, страсти в голосе, а Лагот, напротив, пребывал все больше в мрачновато-романтичном и даже порою в подавленном состоянии.
В роковой день приезда послов Лагот выступал благостно и смирно, покоряясь всем инструкциям Ольсена, но тот все еще был недоволен и твердил:
-Невозможная слабость! Ты еще так дурно произносишь воззвание к королю!
-Читай сам! – обозлился Лагот, уставший уже порядком от резкой смены настроения Ольсена. – Иди к народу и сам читай, а я больше не могу быть поэтом без умения сочинять стихи.
-Да причем тут это? – Ольсен мгновенно пошел на попятную, - есть долг. Ты не…
-Хватит уже издеваться, - попросил Лагот, - ты оттолкнул Вимарка и тот мертв. Ты отталкиваешь и меня.