-В смерти Вимарка виновен сам Вимарк, - мгновенно напомнил ольсен. – Не надо было дезертировать от своего долга! А от тебя…прости. если я к тебе так требователен, просто я хочу, чтобы все было идеально, а идеально никогда не бывает…
-Сам читай и будет идеально, - Лагот все еще бурчал, но уже не так злился на Ольсена, настигнутый внезапным его раскаянием.
-Не могу, - мрачно ответил Ольсен, - я заикаюсь, когда говорю перед народом. Иначе бы я сам…
Лагот совсем устыдился своего напора. Ну хочет человек делать вещи по лучшему разряду, так пусть делает! Неужели не потерпеть его придирок?
-Правда? – уточнил Лагот на всякий случай, надеясь, очевидно, что все это еще шутка.
-Правда. Я пытался дебютировать еще ребенком. Плохая была идея…- Ольсен отмахнулся и изобразил веселость, - словом, с тех пор я и заикаюсь, если выступаю сам.
-Я не знал, извини. – Лагот испытал снова сочувствие к этому человеку. – Теперь понятно. Просто, понимаешь, тяжело работать, когда ты всем недоволен и тыкаешь меня. И после Вимарка…
-А еще когда холод, кругом запахи еды и хочется спать! – фыркнул Ольсен. – Причем здесь Вимарк? Бездарность уходит тихо и незаметно. Это было закономерно для его зависти, так пусть и получает по заслугам! Что до меня – извини, как уже сказал, я просто хочу делать свою работу хорошо. Я хочу блага.
Народ праздновал. Шутил и веселился, не обращая внимания на холод. Все страшное, казалось толпе, уже прошло. Настало время возрождения. А вот Ольсен в это не верил.
-Но благо…- он не закончил своей мысли. Она приходила к нему часто, лишала покоя, прогоняла сон, заставляла ходить по комнате из угла в угол. Ольсен боялся этой мысли и она манила его. А суть ее была в том, что никакой король не принесет народу абсолютного блага, так может, ну его? Народ ведь в состоянии сам выявлять и отстаивать свои нужды? Сам в состоянии себя судить. А все эти потомки древней крови…чем отличаются они, кроме крови? Ну идет их род от древности, но что в этом?
С Лаготом Ольсен такими мыслями совершенно точно не собирался делиться. Зато поделился другой, угаданной им сами по переглядкам Арахны и Мальта, по их резкому равнодушию к пропагандистам.
-Знаешь, мне кажется, наше время проходит.
-О чем ты? – Лагот не ожидал такого резкого и странного перехода. – Мы молоды, мы…
-Мы им не нужны. Народ успокоен. Послы прибыли и подписали. Дальше мы им не нужны. Бунта не будет, а север они помнут. Так зачем им содержать таких как я, таких как ты?
Лагот застря головою, никак не умея понять, что именно пытается сказать ему Ольсен:
-Они наняли нас!
-Ну и? – Ольсен хмыкнул. – Когда мы им были нужны! Но теперь…
-Значит, будем искать работу, - Лагот принял эту весть с облегчением. Ему даже как-то значительно полегчало. Вся эта шумиха, все эти триумфы нравились ему лишь в первые дни, когда он сам не думал, что у него что-то может получиться как у поэта. Но сейчас, когда больше не было смысла в пропаганде, когда все приходило в норму, роспуск стал бы спасением.
Лагот на минуту попробовал представить, чем он займется дальше, и не смог. Столько возможностей, вроде бы, открывает жизнь, но приглядишься – понимаешь: там берут лишь своих, там все погрязло в кровных связях, там нужны деньги, а там нужен талант.
А куда деваться бесталанным и не имеющим родового имени? Тем, кто обходится без покровителя? Куда идти таким людям, кем им быть?
Но Ольсен был мрачен. Он вдруг сказал то, что очень не понравилось Лаготу:
-Будем искать, если они нас отпустят. Мы ведь свидетели их становления. Мы можем заявить народу, как нам платили за то, чтобы мы восхваляли короля. Не запрещено, конечно, но неприятно слышать такое открыто от слуг. Не находишь?
Лагот почувствовал странную рожь в пальцах и решил не отвечать.
-Я шучу, - криво усмехнулся Ольсен, заметив его реакцию. А восславление Мирасу ты сегодня действительно читал без огня! Благо, сегодня пир, и наш король будет милосерден.
Между тем еще на пиру Высший Жрец Луала и советник короля Мираса, да будут дни его долги, Медер, получил записку от его величества с четким указанием:
«Не налегайте на вино, жрец. После празднества вы нужны мне в трезвом уме».
Медер и не налегал на вино, а получив же записку, и вовсе перестал даже притрагиваться к пище, гадая, зачем именно его вызывает король. Вряд ли за благословением! Его величество не появляется на службе чаще, чем этого требует его долг.
Совет? Заговор? При мысли о последнем у Медера дрогнуло что-то внутри. Он всеми силами старался держать религию от политики. Да и переворот принял со смирением, заявив новоставленному королю: