-Что мне писать? – спросил смирившийся жрец.
-Имена, - просто ответил Мирас. – Первый в списке – барон Боде…
18.
Если человеку постоянно причиняют боль, то он либо ломается, либо ожесточается, либо (что редко) может еще остаться прежним. Но Арахна больше не могла быть прежней. Сошлись ли так звёзды, или неожиданное предательство Мальта, его обвинения, истока которых Арахна не видела и не желала видеть, доломали ее доверие к миру и нежность души, но упав на софу в рыданиях самой собой, она поднялась уже совсем другим человеком.
Когда не было ещё смуты, когда заговорщики и перевороты были ещё где-то очень далеко и не существовали в её мире, Арахна имела спокойный взгляд на мир. В глазах её была леность и стабильность. Она знала, как начнётся и как закончится её день, знала, что если не внесёт она к нужному дню строки в отчёт Коллегии палачей, то получит выговор и считала дни до жалования, когда можно будет пойти с друзьями куда-нибудь недалеко, купить какой-нибудь дребедени и вдоволь насмеяться.
Но вот оказалось, что заговорщики существуют и в очень короткий срок Арахна потеряла весь свой прежний мир, и, вступив в чужую для себя реальность, стала существом опустошённым. Во взгляде её пропала леность, остались лишь пустыня и затравленность.
Ей некуда было деться, и держалась она лишь поддержкой Мальта и Атенаис. Но Атенаис, предав, покончила с собой, трусливо сбежав и Мальт…
Теперь Арахну предал и Мальт.
Персиваль, глядя на её муки, не то, чтобы очень сочувствовал ей, как советнице – он помнил, в какие неприятности едва-едва не был втравлен сам из-за нее. Вернее, из-за её друга – ныне покойного – палача Лепена, влюблённого и ревнивого. Арахна не воспринимала его как мужчину, а он не желал этого понимать и, приревновав, попытался подставить палача из новичков…
А посоветовал ему это Персиваль, желая получить новое раскрытое дело о заговорщиках. Но сила обстоятельств сложилась иначе. Новичок-палач оказался не так прост и то ли случайно, то ли намеренно, не подставился, а приемный отец Арахны, наставник Регар и Глава Коллегии Палачей по совместительству, столкнувшись с уликой, которую должен был «обнаружить» Персиваль, испугался, решив, что это приведет к Арахне и взял, как считал, её вину на себя.
Персиваля спасло только то, что Лепен, не в силах переносить мучения Арахны, непонимающей, как и что произошло, открыл ей правду и не выдал Персиваля. Ну и то, что Арахна казнила и его и Регара за несколько часов до переворота, а дальше было не до этого. Но Персиваль знал, что и Мальт его подозревал, и в принципе, на первых шагах дело было страшным, ведь бывший дознаватель не предполагал ареста Главы Коллегии, он думал, что речь пойдет о новичке. А тут…скандал!
Персиваль относился к Арахне настороженно, помня всё это, но сейчас всё-таки не мог пройти мимо её разбитого состояния.
-Знаешь, - сказал он, - у одного далёкого восточного народа есть замечательная, очень страшная и точная поговорка: «желаю, чтобы твои дети жили в эпоху великих перемен». То, что произошло в Мааре – как раз такая перемена, та самая гроза, которой давно не было. Понимаешь? мы страдаем, но мы придём к чему-нибудь… обязательно придём.
Арахна не отвечала. Глаза у нее болели от слёз, а в уме поселилось что-то очень жуткое, поднявшееся из сердца. Она впала в горе прежней, а села на софе уже совсем не собой.
В ней прежде не было той жестокости. А теперь эта жестокость собиралась в ней новой бронёй, закрывая всё израненное существо. Арахна решила с неожиданной для себя лёгкостью, что никто и никогда не причинит ей больше боли, никто больше не обидит её.
И, словно бы чувствуя это новое состояние советницы, в кабинет заглянул слуга:
-Госпожа Арахна, Его Величество, да будут дни его долги, желает вас видеть!
Она пожала плечами. Равнодушие и холод к происходящему отозвались в ней сладким упоением. Внутри формировалось что-то совершенно чужое, но спасительное.
-Спасибо.
Слуга, смущенный донельзя, удалился. Арахна поднялась окончательно, а Персиваль спросил в ужасе:
-Ты поедешь к королю вот так? Неумытая, заплаканная и опухшая?
В его словах был смысл. Арахна приняла это замечание легким кивком, и с неожиданной для самой себя методичностью привела себя в должный вид. Она не проронила ни звука, ни слезинки больше не скользнуло – ничего. ледяная пустота, а не человек. Равнодушие.