Она внесла твердой рукой все нужное и отдала приказание приготовить все на эшафоте. Ей ответили, что все готово и дожидается лишь палача. Арахна, кляня себя за одно то, что не осталось при ней учеников, и приходится туда-сюда самой ходить: с заседания к эшафоту, с эшафота на заседание, облачилась в строгую мантию и сошла вниз.
Народу было немного. Арахна увидела пропагандистского своего прихвостня – Ольсена, и поняла, что уже к утру следующего дня народ будет знать, как умер «предатель». Тут же увидела и Высшего Жреца Медера – он был бледен и трясся, словно сам собирался ступить на эшафот. Барон Боде, проходя мимо, подбодрил его:
-Не тушуйтесь! Умираем мы лишь раз, и пару минут, а живем…о!
Жрецу не полегчало, но зато полегчало Арахне. Она холодно и методично выполняла свои нужные алгоритмы: сама вставила особенный страховочный крючок в петлю, чтобы, в случае, если шея окажется крепче или повешение пойдет не так, крюк пропорол горло преступнику и сократил его агонию; сама проверила плотность рычага и виселицы. Тут же, прочтя приговор для малочисленных зрителей, по большей части из собственных подчиненных, патрульных и пары любопытных, спросила:
-Обвиненный барон Боде, есть ли у вас последнее слово?
Последнее слово – страшная вещь. Тут человек может сказать такое, что внесет его в историю навсегда. рискованное было дело и Арахна спохватилась запоздало, понимая, что барон может сейчас что-нибудь такое двусмысленное или грубое, неуместное, сказануть…
Но барон был шутом от выгоды, и поэтому, оглядев последние в своей жизни лица, не находя ни одного родного (сын и его невеста были благоразумны и не явились), сказал то единственное, что можно было сказать, чтобы обеспечить их безопасное существование:
-Я был преступником и раскаиваюсь за это. Да будут дни короля Мираса долги…
Длинное падение сделало свое дело. Арахна сухо и равнодушно смотрела на дернувшееся и застывшее в одно мгновение тело. Она ничего не чувствовала к этой смерти. Совершенно ничего. прежде, как палач, она все-таки переживала, сочувствовала…
Сейчас же – пустота и равнодушие. Впервые ей было легко подле эшафота.
19.
Пока Арахна позвала новые стороны своей и одновременно не своей личности, один амбициозный человек пытался понять, почему с ним обходятся без всякого почтения и почему так быстро проходит его время?
Этим человеком был Ольсен.
Ему так понравилась идея создавать какой-то народный образ, менять саму народную мысль и настроение толпы, что он не желал сейчас расставаться с этой особенной властью, доступной лишь немногим.
На свете много хороших воинов, при желании и упорстве – даже самый неразвитый человек может достичь неплохого результата. На свете много случайных придворных, удержавшихся и получивших славу после какого-то поступка или деяния, подчас даже неосознанного. Даже ловкая фраза могла построить карьеру…
Ольсен же злился сейчас даже не на это. Его раздражало то, что ему дали лишь немного власти, раззадорили и теперь вот ясно дали понять сухими строками письма, что «Маара благодарит вас за службу и сообщает о постепенном закрытии вашей деятельности», или, другими словами: «вы нам больше не нужны».
Ольсен не сомневался, что их не отпустят просто так. Особенно отличившихся должны были взять на заметку, и, если они действительно больше не понадобятся, уничтожить. И он был в их списке. Пусть и не как поэт.
Но он не хотел уходить и ждать, когда его опять позовут и если вообще еще позовут. Он хотел оставаться и творить во всё большем и большем масштабе. Даже поэзия так не увлекала Ольсена теперь, как те взгляды, которыми он мог теперь управлять и голоса, которые ему покорялись.
Ольсен считал, что никто из всей Маары не в силах оценить его заслуг и был прав. Все блестящие методы, острые словоформы и метафоры, блестящие воззвания – всё это сейчас было каплей в море, впрочем, и раньше тоже, но болезненнее ощущалось именно в эту минуту. Ольсен создал из Лагота совсем другого человека и понимал, что ни он сам, ни его создание больше не нужны – смута успокаивается, так зачем казне тратить ресурсы на пропагандистов?
И всё же! Всё же… как можно уйти от власти, которая не приходит с мечом и огнём, рождением и удачным именем или богатством и удачей? Ольсен выстрадал свою власть бессонными ночами и метаниями, когда искал слова для блестящей, им же созданной ширмы. Ольсен создал свою власть и теперь должен был всё утратить. Но в нем было уже пламя, не желавшее угаснуть в одно мгновение по причине ненужности.