И не утешить было то пламя.
Арахна и Мальт совершили ошибку, позволив Ольсену подняться так высоко и совсем не контролируя его. И уже сама Арахна совершила следующую ошибку: не имея собственных, столь же болезненных амбиций, она не подумала, что другие могут их иметь.
Ольсена невыносимо жгло. Полученное им письмо – ядовитое, сухое, официальное, травило взгляд. Ольсен сначала отложил его на дальний угол на стола, затем, поняв, что взгляд все равно больно режется об это письмо, переложил в нижний ящик, но и там оно не давало ему покоя и он очень ярко воображал себе тот конверт…
Болезненное самолюбие было задето в самое неподходящее время и самым неподходящим образом. В вареве обстоятельств, отступающей смуты и собственного чувства ненужности, начала восходить чудовищная сила. далеки были еще отблески той силы, далека была её дорога до власти, но появилась сама мысль!
Он начал сочинять своё творение. Очень злое, обиженное, и от этого еще более циничное, чем раньше. Ольсен не думал об обстоятельствах и вообще особенно не думал – задетый и израненный его ум требовал действовать и действовать, не откладывая ни минуты, не испытывая сожалений.
Странное творение выходило бодро, отражая всю суть обиды, но облачая эту обиду во что-то более величественное, трагическое и мрачное. Ольсен боялся этого письма, такого далекого от его пропагандистских стишков, но отдавался ему с головой, и даже перестал писать для Лагота – к чему народный поэт отныне? Ольсен потерял интерес к этому проекту и сам нашёл себе новый…
Прежде он не подозревал за собою ту глубину, и прекрасно понимал, что эта его работа – путь в один конец, но странное равнодушие овладело им к собственной жизни: болезненное самолюбие нашло себе место в роли мученика. Ольсен не сомневался: сейчас ничего не выйдет, но поколение или два спустя его идеи найдут последователей и тогда память о нем вернется и сам образ его обретет небывалую прежде власть, власть, не снившуюся ни одному королю.
Его руки дрожали от предвкушения этой власти, выводя страшные для Маары в своей дерзости строки: «Сосредоточение всей власти в одних руках и руках малых лиц ведёт к духовному обнищанию и раболепию народа. Каждый простой человек, не имеющий знатного рождения, обречён на серость и подчинение, и не имеют значения ни ум его, ни таланты, ни уж тем более – желания. Между тем власть имущие подчас лишены самых человеческих качеств добродетели и милосердия, они погружаются в алчность, порок и ленность, полагая себя за одно это происхождение и удачу, которой ничем не обязаны, существами на ранг выше других.
Именно такие люди, разлагающие общество изнутри, верят, что могут без всякого труда и угрызения совести, использовать людей, слабее и незащищеннее себя. Они могут устраивать перевороты, затевать интриги, травить и убивать, уничтожать, разменивать и проигрывать. Они не считаются с жизнями, в которых нет знатности и удачи, в которых нет необходимости. И это – самый высший яд.
Всякий же, возжелавший сопротивления, возжелавший по своему разумения определять свою судьбу, попадает в заточение темницы и на эшафот!
Простой человек не имеет защиты и гарантий. Король может снести ему голову и никто не укорит короля. Советник может войти в дом простого человека и взять себе все, что найдет в нем. Простой человек: ремесленник, пекарь, крестьянин…все это люди без надежды и без опоры. Они живут только по воле своего короля и безмолвно покоряются всякой вздорной воле…»
Долгие строки были непривычны Ольсену, но он превозмогал боль в руке и всё выводил и выводил бесконечные строки. Конечно, была в его словах правда. Частично была.
Маара знала многих королей за свою историю. Были и пьяницы, и воители, и настоящие звери в ошибочном облике человека. Были почти что святые и те, кому подошло бы больше быть жрецом Луала и Девяти Рыцарей Его, чем королем. Были и разные советники. Интриганы, завистники, казнокрады, сплетники, люди чести и милосердия, жертвенные и яростные натуры…вся палитра человеческих существ из любого сословия королевства была так или иначе обличена властью…