И вся проблема была в том, что нигде не было идеала. Нигде не было того безукоризненного порядка, которым можно было бы похвастаться. Всюду – какие недостатки, какие-то смерти. Человек ошибается. А человек в короне ошибается и того заметнее.
Но и то, к чему подводил Ольсен в своём бешеном саморазрушении, тоже не было бы идеалом. Но он не задумывался об этом. Им двигало одно желание: уязвить как можно больнее, задеть как можно сильнее свои будущих врагов и уйти мучеником.
Чтобы воскреснуть великим мыслителем.
И он выводил дальше: «Должен существовать такой закон, который будет стоять выше всякой человеческой власти, который будет ограничивать её проявления. Должен быть такой закон, который будет внушать одинаковый ужас и в знать, и в крестьянство, в ремесленника и жреца Луала и Девяти рыцарей Его… закон над законами. А всякая иная власть, подчинённая закону, должна распределиться равно по достойным людям, чье достоинство не определяется удачей или предками».
Маара ненавидела «равенство». Советники, намешавшиеся при короле Мирасе, пришедшие из знатных, как Шенье, Боде, Моран и Сонор, граничили вместе с Арахной, Мальтом и Эжоном по причине своей полезности королю в заговоре и перевороте, да в отстройке нового порядка.
На этом равенство заканчивалось. Простому человеку не попасть в совет из ниоткуда, да и время текущих советников заканчивалось – бесспорно!
Ольсен всё меньше походил на себя прежнего, заменяя себя на кого-то другого.
Зато Лагот был почти счастлив. Конечно, ему хотелось бы и дальнейшей славы, но он считал, что должен бы заслужить ее полностью, а не прикрываться чужими мыслями. Да и вообще – вся эта ширма, созданная Ольсеном, изматывала. Он требовал повтора, оттачивания, а сам Лагот не видел разницы ни в своем произношении, ни в своей жестикуляции. Да и произошедшее с Вимарком, убийство, судя по всему, практически забытое законниками, не отпускало его.
Но Лагот больше находил хорошего в своем приближающемся забытье и пытался подбодрить снова и вновь Ольсена, чувствуя в нем какую-то разительную и страшную перемену:
-Да ладно! Побуйствовали, помутили народ, да хватит! займемся делом. Я вот думаю поступить куда-нибудь…
В мыслях Лагота залегла одна мысль и он, надеясь на совет, озвучил ее осторожно:
-Думаю, может быть мне с Арахной поговорить? Люди нужны ведь, а?
Ольсен не ответил. Его мысли были прикованы к его злобной работе, и к мыслям о далеком будущем, где он обретает пусть и посмертную, но нерушимую власть.
-С Мальтом, конечно бы, лучше поговорить, - продолжал размышлять Лагот, - но я его недолюбливаю. Мне кажется, что Арахна…ну, человечнее. Да, наверное, поговорю. Устроюсь, обживусь по-настоящему в столице, женюсь…
Мысли Лагота были столь просты, что оскорбили улетевшего за пределы земного восприятия Ольсена:
-Устроюсь, обживусь, женюсь! – передразнил он и рассмеялся безжалостно и бешено. – Ты думаешь, что твоя слава тебя не нагонит?
-Скажу, что потерял музу, - нашелся Лагот, уже не первый день обдумывающий свое будущее. – такое ведь бывает у поэтов? А?
-Не бывает! – отрезал Ольсен. – Поэт, как и всякий творец, должен иметь жесткую дисциплину! Вдохновение не приходит каждый день, по заказу, на два часа. И всякий творец должен уметь выдавать промежуточные, проходные качественные вещи между очевидно более лучшими работами. Вдохновение – это еще пустяк. Нужно анализировать, учиться и постоянно думать!
Лагот полагал прежде, что весь творческий мир живет более свободно, и сейчас удивился таким словам, но спорить не стал, спросил лишь мирно:
-Так чем займешься, когда…ну?
Ольсен внимательно взглянул на свое создание, вздохнул, жалея о том, что ему не с кем поделиться в полной мере всеми своими мыслями и раскрыть все тяжелые решения, что он принял и, кто знает, может быть, еще примет.
И одно из таких решений даже испачкало его руки в крови. Как-никак, дезертирства в вверенных ему областях работы, Ольсен не мог допустить и когда вышла у Вимарка ссора с прежней жизнью, пришлось быстро действовать…
Слабакам нет места в борьбе. Слабакам нет места в дисциплине.
Ольсен легко решил этот вопрос. Труп юноши, пусть хоть трижды поэта, потомка знаменитого казненного отца, просто появился на улице. Так что с того? В ту ночь убили и советника – кому есть дело до какого-то мальчишки? Законникам не было дела. Вот и все. А с совестью можно и потом разойтись по счетам.