— Нет, сэр, — сдержанно сказала я. — Не слышала о таком.
Отчим вздернул губу и неодобрительно скривился: по его меркам я, как представитель современного мира, не выдерживала никакой критики. Меня тут же охватили стыд и тревога. В детстве я изучала все о калейдоскопах, чтобы угодить отчиму. Как жаль, что сейчас я не разбираюсь в пылесосах.
Наконец принесли чай. Рэмзи сел, вытянувшись в струнку и настороженно глядя на дверь. Вскоре я поняла причину его беспокойства. У престарелой экономки сильно тряслись руки, и процесс сервировки стола в тесной комнатушке был полон опасностей, особенно когда речь шла о кипятке. Старушка дрожала, позвякивая фарфором, брызги воды и молока летели на поднос, и отчим замер, словно тигр перед броском, готовясь в любой момент прийти на помощь. Как только экономка ушла, я снова заговорила о Неде.
— Быть может, вы видели его картину на Выставке. Вы ведь были на Выставке?
— Вот еще, — отмахнулся отчим. — Там сплошные аттракционы и лотки со сладостями.
— Вообще-то, сэр, не только. Давайте как-нибудь сходим вместе. Некоторые здания очень любопытны — а всевозможные машины! Не говоря уж о технических новинках. Там продается умный чайник, который сам наливает чай. — На лице отчима мелькнул интерес. — И заодно я покажу вам картину Неда, хотя на Выставку попала не лучшая его работа.
Отчим пристально взглянул на меня.
— Ты что, захомутала этого художника?
— За… простите, не поняла.
— Ты выходишь за него замуж? И потому трещишь о нем без умолку?
Я рассмеялась.
— Вовсе нет, сэр, его фамилия Гиллеспи, он женат. Просто я считаю его исключительно талантливым.
Вполне в духе отчима представлять брак в виде хомута, надетого женщиной на мужскую шею. Конечно, Рэмзи был предан маме, по крайней мере, до того как они разъехались, но в целом всегда оставался невысокого мнения о женском поле. Вот уж кто никогда не стал бы поддерживать суфражисток. Правда, он погиб задолго до того, как зародилось это движение, при взрыве очередного приобретения — незапатентованной душевой, работавшей от газового двигателя.
— Сэр, почему бы вам не погостить в Глазго на следующей неделе? Мы бы прекрасно провели время на Выставке. Я приглашу мистера Гиллеспи с женой. Или мне лучше в следующий раз навестить вас вместе с ним? — Заметив встревоженный взгляд Рэмзи, я торопливо добавила: — Пожалуй, нет, лучше, если вы сами приедете. Еще чаю?
Он слабо кивнул.
— Скажите, сэр, а среди ваших друзей случайно нет коллекционеров или галеристов?
— Друзей, — с горечью повторил Рэмзи и легонько толкнул сахарницу. Пожалуй, он стал еще большим затворником, чем раньше.
Не зная, что еще сказать, я улыбнулась и заглянула из кабинета в соседнюю проходную комнату.
— У вас чудесный дом, сэр. Наверное, было бы неплохо повесить что-нибудь на стены — например, пару картин.
— Гм. — Отчим наклонился и хитро посмотрел на меня. — Ты намекаешь на этого своего Гиллеспи?
— О, это было бы чудесно. Он пока еще не очень известен, но не уступает более именитым художникам, например Гутри или Уолтону. — На лице Рэмзи не дрогнул ни один мускул — видимо, он даже не слыхал этих имен. — Если мы назначим с вами встречу в Глазго, — добавила я, — я могла бы показать вам его работы…
— Ну ладно, посмотрим. — Он поднес к свету мутный негатив и вгляделся. — Туман в гостиной. Никакого толка.
Купит ли отчим картину Гиллеспи или порекомендует его знакомым, оставалось неясным. Тем не менее перед моим отъездом Рэмзи сделал неожиданное предложение: заказать мой портрет для своей гостиной. Разумеется, я обрадовалась и была польщена, но, признаюсь, поначалу идея меня немного смутила. Во-первых, в позировании для портрета есть некоторое тщеславие. Кроме того, даже в юности я не питала иллюзий по поводу своей внешности и уж точно не обладала красотой, которую приятно рассматривать долго и на близком расстоянии. Тем не менее за подобные заказы обычно хорошо платят, и я решила предложить его Неду Гиллеспи в надежде принести ему финансовую выгоду. Из-за портрета мне пришлось бы задержаться в Глазго, но я согласна была продлить путешествие на несколько месяцев — ничто не торопило меня в Лондон.
На следующий день, как и было условлено, я пришла на Стэнли-стрит посмотреть картины Неда. Дверь открыла девушка в домашних туфлях и переднике — по всей видимости, Кристина, горничная Гиллеспи. В прошлый раз я заподозрила, что Энни, поясняя, будто отпустила служанку, пыталась скрыть «благородную бедность» семьи, однако теперь я видела девушку воочию: голубоглазую, с темными ресницами, обладающую дерзкой, самоуверенной красотой. Несмотря на отсутствие лоска, выглядела она вполне смышленой.