Гилморн.
Он так красив, что я впервые пожалел, что рукам моим больше привычны меч и копье, чем кисти и краски. Я не художник и никогда им не был, но теперь я втайне мечтаю когда-нибудь перенести это лицо на холст, чтобы со стены моей комнаты на меня смотрел взгляд лукавых голубых глаз. Или я подарил бы портрет ему, чтобы взор его осветился радостью.
Он хорош собой, как девушка. Как-то я сказал ему об этом, просто само сорвалось с языка. Он рассмеялся и ответил, подмигнув: «Хочешь нарядить меня в платье? Это было бы забавно…» Я смутился и еще несколько дней сожалел о своем глупом замечании. Ведь он нэр, мужчина, такая жесткая складка губ не может принадлежать девушке. И такого взгляда у девушек не бывает — решительного, сурового. А его сильные маленькие руки — это руки воина, умелые в обращении с луком и кинжалом. И его гибкая, стройная фигура совсем не похожа на девичью: широкие плечи, узкие бедра, плоский живот. Лишь талия такая же тонкая, как бывает у девушек, я, наверное, могу обхватить ее одной рукой.
Он кажется таким хрупким, что хочется обнять его и защитить от всего мира. Быть с ним рядом всегда, чтобы больше никто и никогда не посмел причинить ему вред. Но он вовсе не слаб и не беззащитен, он как лоза, которая под порывами урагана гнется, но не ломается. В нем чувствуется сильная воля и дух, который сломить невозможно. При мысли, сколько ему пришлось пережить, слезы набегают у меня на глаза, и руки сами собой сжимаются в кулаки, так что ногти впиваются в ладони.
В такие минуты я едва превозмогаю желание прижать его к сердцу. Он не любит чужих прикосновений, вздрагивает и заливается краской. Если я беру его за руку, он отводит глаза и высвобождается мягко, но решительно. А однажды, когда я приобнял его за плечи, показывая, как натягивать тяжелый осадный лук, он задрожал под моими руками и чуть не потерял сознание. Я клял последними словами свою душевную черствость, глядя на его пылающие от стыда щеки, слушая его сбивчивое дыхание. Надо быть глупцом, чтобы не понять, что прикосновения мужчин внушают ему отвращение. И с тех пор я смирял подобные проявления дружеской приязни. Я бы скорее еще раз схватился с балрогом, чем причинил боль моему другу.
Он почти всегда печален. Улыбается только мне. Я знаю, что грызет его сердце, отчего печаль омрачает его прекрасное лицо. Сознание того, что я не могу исправить причиненное ему зло, вызывает у меня боль. Я предлагал ему пойти к Элронду, он целитель не только тел, но и душ и мог бы помочь ему прогнать страшные воспоминания, облегчить его страдания. Но он отказался с вымученной улыбкой:
— Не стоит. Осанвэ может открыть такое, что лорду Полуэльфу вовсе не хотелось бы видеть.
Эльдар Имладриса его недолюбливают, хотя и стараются скрыть свою неприязнь. Их многое раздражает: например, привычка вставлять в разговор слова грубого языка людей, который не все из нас понимают; манера в разговоре касаться руки или плеча собеседника, вставать к нему слишком близко, смотреть пристально в глаза; снисходительная усмешка, часто искривляющая его губы, и выражение лица, будто он знает что-то такое о жизни, чего не знают другие; даже вульгарное украшение в его ухе, которое он и не думает снимать.
Я опасаюсь, что он все замечает, несмотря на то, что они ведут себя с ним приветливо и ровно, и нарочно их дразнит. Он бывает насмешлив и резок, а иногда высокомерен. Только я знаю, что так он пытается скрыть свою уязвимость, заглушить свою боль. Он словно в каждый момент ждет удара и готовится его отразить. Против воли я вспоминаю слова, которые шептал Лаэллин в горячечном бреду, и жуткие видения встают перед моим мысленным взором, и я не могу их отогнать: каменные подвалы, железные решетки, скованное обнаженное тело, отданное на поругание слугам Саурона… Но он не хочет, чтобы его жалели. По молчаливому уговору мы никогда не вспоминаем о том, что он был в плену, и я раньше отрежу себе язык, чем хоть одно слово жестокого напоминания сорвется с моих губ. Другие тоже не расспрашивают его. Никто не хочет думать о том, каково пришлось созданию Света под крылом Тьмы. Они предпочитают видеть перед собой лишь надменного лихолесского синда.
Они не знают другого Гилморна — такого, каким его вижу я. Моего друга, который умеет шутить и смеяться добродушно, а не зло. А когда он улыбается робкой, смущенной улыбкой, опустив ресницы, я чувствую, что мое сердце тает, как лед под палящим солнцем. Он мог бы попросить меня о чем угодно, я бы сделал для него все. Но сейчас ему нужен только покой и дружеское участие.
Мне нравится делать ему подарки. Он так любит серебро и драгоценные камни, красивую вышивку и тонкое стекло, старинные кинжалы и легкие тисовые луки. Я даже подарил ему сережку взамен той, с которой он вернулся из плена, хоть сережки носят только нисси и варвары с юга. Я давно уговаривал его избавиться от этой вещи, но он не соглашался.
— У меня красивые уши, а сережка привлекает к ним внимание.
И тогда я своими руками сделал для него колечко из мифрила и украсил его затейливой резьбой и аквамарином под цвет его глаз. Улыбка моего лихолесского друга была для меня лучшей наградой. С восхищенным возгласом он примерил мой подарок у зеркала, а потом долго смотрел на сережку из черненого серебра с зеленой эмалью в своей ладони.
— Так много воспоминаний, — прошептал он и взмахнул рукой. Миг — и крошечное колечко исчезло в бурном потоке. — Если бы от них было так же легко избавиться.
После нашего разговора в ночь, когда мы напали на крепость и вывели оттуда пленных эльдар, мы с ним очень быстро сблизились. Вначале я боялся, что ему будет тяжело видеть меня — второго из эльдар, кто знал его страшную тайну. Тогда я думал: он улыбается мне, потому что считает, что обязан быть приветливым со своим спасителем? Или он действительно рад меня видеть? Потом все сомнения меня покинули, и я почувствовал, как узы дружбы между нами крепнут день ото дня. Я пригласил его погостить в Имладрисе, не только потому, что не хотел с ним расставаться, а потому еще, что надеялся на помощь Элронда, на целительную силу дружеского общения и новых впечатлений.
Телесно он пострадал меньше остальных, которых заставляли работать в шахтах, хотя обращались и кормили на удивление сносно. Но дух его был подавлен постигшими его несчастьями. Когда мы поднялись в лодках вверх по Андуину и достигли Лориэна, где оставили ослабевших эльдар набираться сил, я предложил ему не возвращаться пока в Лихолесье. Иногда тому, кто пережил несчастье, тяжело бывать в родных местах, где все говорит о былых днях безмятежной радости. Ему нужно было отвлечься от грустных мыслей, а что может послужить этому лучше, чем вид серебристых водопадов Имладриса, его садов, мраморных куполов, воздушных мостов и галерей. И тогда он послал во владения Трандуила весточку о своем спасении и отправился со мной.
Уже три месяца он в Имладрисе. Я стараюсь делать все, чтобы развлечь его и доставить ему радость. Он любит прогулки по лесам вдвоем, катание в лодках, любит, когда я учу его обращаться с мечом, когда я вспоминаю о Валиноре, о Гондолине, о Войне Гнева. Глаза его горят, когда он просит: «Дэл, расскажи мне про Манвэ! Ведь ты его видел?» Опять это прозвище, которое он мне дал и от которого никак не хочет отвыкнуть: мое единственное за всю жизнь эпессе. «Я хочу, чтобы никто к тебе не обращался так, как я». Когда он хочет меня подразнить, то называет «Глорфи», и тогда я не могу удержаться от смеха, так забавно это звучит. Раньше я никогда не был веселым и смешливым, но ему легко меня рассмешить. Он умеет изрекать с серьезным видом всякие глупости, а еще он остер на язык и за словом в карман не лезет. Иногда шутки его выходят за рамки общепринятых приличий, но даже тогда я не могу на него сердиться. Сердиться на него совершенно невозможно, на укоризненные взгляды он отвечает веселой улыбкой и невинным хлопаньем ресниц.
Временами я все-таки удивляюсь этому. Я слышал, что лихолесские синдар и нандор отличаются свободными обычаями и легким нравом, даже по сравнению с галадрим, а уж тем более с сумрачными нолдор. Но странно слышать в речи эльда отзвуки цинизма и непристойной грубости людей. Я страшусь думать, что влияние смертных было слишком сильным, что оно могло хоть как-то отразиться на натуре Перворожденного, и я прошу Валар, чтобы они помогли ему поскорее от него избавиться. Пусть следы, которые оставила на нем Тьма, будут стерты как можно быстрее.