Задумчиво он перелистывал страницу за страницей. Варда Элберет, как он устал сдерживать свой язык и строить из себя невинного идиота! Амрис бросал на него тоскливые взгляды, но не решался ухаживать открыто. Он только касался руки эльфа при каждом удобном случае, прижимался к плечу, показывая ему старинные книги из замковой библиотеки, поддерживал стремя, хоть для эльфа это было совершенно излишней услугой… и самому Гилморну все труднее было не обращать внимания на близость молодого стройного мужского тела. Удерживало его только обещание, данное самому себе — что лорд и леди Эргелиона станут его любовниками одновременно. О леди, а не об ее названом брате мечтал он одинокими ночами.
Найра всегда была к нему благосклонна, но не более того. Слава Эру, после той охоты она стала общаться с ним свободнее, чем раньше, чаще улыбалась, расспрашивала о Лихолесье и сама рассказывала о жизни в замке — но больше слушала, чем совершенно покорила его сердце. Раньше его редко кто слушал. Или просто никто не внушал ему желания говорить? Зато перед Найрой он становился таким сладкоголосым и речистым, что сам себя не узнавал. Даже желание соблазнить ее отходило на второй план. Оставалось только сочувствие к бедной девушке, которая с рождения оставалась пленницей в замке — сначала своего отца, потом мужа. Дальше ближайшего городка или соседнего поместья она никогда не выезжала, и теперь Гилморн счастлив был стать ее ушами и глазами, ее палантиром, показывающим дальние страны и незнакомые города.
— А за Ривенделлом лежит Арнор, которым когда-то правили потомки нуменорцев, основавших Гондор, и Анарион, отец Исилдура, именовался королем Арнора и Гондора. К северо-востоку от Арнора лежит таинственный Ангмар, владения Короля-Призрака, который служит Черному Врагу. К западу от Арнора — Серые Гавани, Митлонд, где Кирдан-Корабел строит корабли для эльдар, отплывающих в Аман, благословенный край, где земля течет молоком и медом. А между Арнором и Серыми Гаванями лежит Эриадор. Говорят, это зеленая и счастливая страна, населенная полуросликами, или хоббитами — веселым народцем, любящим поесть и выпить. Я видел одного, когда жил в Ривенделле. Он славен своими приключениями и дружбой с великим магом Гэндальфом…
Глаза ее горели, когда она внимала Гилморну, и проворные пальцы замирали над шитьем, которым она занималась в свободное время, как приличествует благовоспитанной леди. Но Гилморн знал, что с куда большей охотой она держала бы в руках лук и стрелы или поводья коня. Леди Найравэль обладала неукротимым духом, который в неволе не угас даже после многих уроков смирения. И все искусство Гилморна строить глазки мужчинам с ней не годилось. Положившись на интуицию, он прикинулся скромным, стыдливым, целомудренным и несчастным, и очень скоро Найра прониклась к нему безмерным сочувствием. Путь она не любила мужа, но у нее все-таки был собственный дом и малютка-сын. А «бедному лорду Эннеари» предстояло прожить свою жизнь в одиночестве, так и не познав любви, не обзаведясь семьей и домом.
Эта роль не представляла труда для Гилморна, и слезы к глазам подступали настоящие.
Ему так хотелось любви — горячей и короткой любви смертных, особенно теперь, в преддверии осени с ее промозглыми холодными ночами. Об этом он и думал над раскрытой книгой, на страницах которой мужчины и женщины сплетались в любовных объятиях. Он даже не сразу расслышал легкую поступь Найры на лестнице, она успела одолеть к тому времени три пролета. Должно быть, снова несет ему подогретое вино и свечи. Леди беспокоилась, что он испортит себе глаза в темноте, и он не собирался ее разубеждать. Забота была приятна, к тому же со светом становилось уютнее.
Когда девушка вошла, Гилморн мастерски изобразил замешательство и так неловко попытался захлопнуть книгу, что она упала на пол и раскрылась на самой непристойной картинке во весь разворот. Найра взглянула туда и вся заалела, как маков цвет. Гилморн быстро подумал о том, как она выглядит без платья, и покраснел тоже. Он наклонился и поднял книгу, а Найра поставила поднос на стол и подобрала несколько выпавших листков. Выпрямившись, она оказалась лицом к лицу с Гилморном.
— Разве эльфы интересуются такими вещами? — спросила она, и ее черные ресницы затрепетали, как бабочки. Она была так хороша, что Гилморн смутился взаправду.
— Это чисто исследовательский интерес, — пробормотал он, пряча глаза. — Я с этой сферой жизни совершенно незнаком.
— Вы так хороши собой, Эннеари… и невинны, как младенец! У людей такое невозможно! — воскликнула она, забыв о скромности. Он заставил ее почувствовать себя опытной женщиной… хотя он наверняка знал мужчин больше, чем она… но сейчас он и вправду чувствовал себя невинным. От взгляда зеленых глаз Найры голова шла кругом.
— Наш народ не знает плотской страсти.
— Ваш народ… а вы сами? Вам когда-нибудь хотелось… — она знала, что говорит вещи, неприличные для леди, но упорно продолжала: — …разделить ложе с женщиной?
— Раньше — никогда, — шепнул он, прежде чем они оказались в объятиях друг друга.
Поцеловала она его — первая, и поцелуй был так упоителен и долог, что она еле переводила дух, и грудь ее под зеленым шелком платья бурно вздымалась. Он сжал ее талию и смотрел, смотрел в колдовские зеленые глаза, сияющие блаженством и ужасом от собственной смелости.
— Я ваш, миледи. Приказывайте! — голос эльфа дрогнул. — Следует ли мне забыть навсегда об этом поцелуе, или…
— Когда стемнеет, дверь моей спальни будет не заперта, — она высвободилась из его рук и вышла, держа голову высоко, как королева.
«Эру, до вечера я не доживу», — подумал Гилморн, бросаясь в кресло и закрывая глаза. Ему хотелось поласкать себя, но сейчас, после поцелуя прелестной женщины и ее приглашения в постель, это было бы поистине кощунством.
Однако не прошло и получаса, как валар услышали его невысказанную молитву и послали к нему Амриса.
Он вошел, красивый и стройный, одетый в щеголеватый черный камзол, подчеркивающий тонкую талию.
— И охота тебе дышать тут книжной пылью, — сказал он бодро, но взглянул на Гилморна все с тем же голодным выражением на лице, с которым всегда смотрел.
Глупо им было выкать друг другу — в конце концов, по эльфийским меркам Гилморн был не старше Амриса, а по положению даже стоял несколько ниже его, ведь у него не было старшего брата-лорда. На «ты» они уже давно перешли, после пары кувшинов вина, выпитых вместе. Бедный Амрис думал, что сможет напоить своего эльфийского друга и урвать пару поцелуев, а то и больше, но он даже не представлял себе, как эльфы умеют пить. Когда он уснул за столом, пробормотав его фальшивое эльфийское имя, Гилморн был почти трезв. И это он урвал поцелуй с алых губ Амриса, воспользовавшись его беспомощным состоянием. Если Амрис что и запомнил, то принял за свой эротический сон.
— Как здорово, что ты зашел. Я уже успел соскучиться! — произнес Гилморн проникновенно.
Эру, и он еще считал смертных загадочными! По лицу Амриса можно было читать, как по книге. Губы юноши дрогнули, и на секунду на лице отобразилось страдание. Весь его вид словно кричал: «О, Эннеари, знал бы ты о моих чувствах к тебе!» Но юноша не смел проявить их. А если бы и посмел, что толку? В его глазах лорд Эннеари был так наивен, что не понял бы даже откровенного признания в любви. Гилморн позаботился просветить его относительно «Законов и обычаев эльдар», и Амрис был уверен, что среди эльфов любовь к смертным крайне редка, любовь мужчины к мужчине неизвестна, а секс без любви попросту невозможен. Несчастный юноша страдал, и в страданиях его Гилморн видел себя, как в зеркале. Разница была только в том, что Дэл никогда не дразнил его нарочно, как он теперь дразнил Амриса. Но когда объект твоих воздыханий улыбается тебе, говорит ласковые слова, берет за руку, обнимает за плечи, приближает лицо к твоему, так что ты видишь близко-близко его ресницы, глаза и губы, и тебе кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а в паху разгорается обжигающий огонь… и ты сходишь с ума, зная, что он не понимает, что делает с тобой… о, как это мучительно… и все же, несмотря ни на что, сладко.