Слезы на глаза ему навернулись уже не фальшивые, а вполне настоящие — жгучие и злые.
— Я думал, что никогда ему не прощу. Негодяй все предусмотрел. И охранников моих предупредил. Он-то знал все мои штучки досконально, я же сам трепался с ним за бокалом вина. Обращались они со мной сносно, кормили неплохо, да и трахали, в общем… — Артагир на миг прижмурился, вспоминая. — Даже не били, когда я пытался сбежать, а пытался я раз сто, все неудачно. Ну, дадут подзатыльник или плеткой разок вытянут. Знали же, что Морадан с них спросит, когда вернется, за каждый мой синяк. Поснимали, правда, с меня все украшения и продали. Я их не виню, в войну жизнь в Пеларгире была дорогая. А Морадан мне потом еще лучше подарил, видишь? И точно такую же штучку в пупок. Они парные были, он ее во всех битвах с собой таскал.
— Теперь я понимаю, почему ты его «мой лорд» называешь. Никак, женой себя почувствовал?
— Завидуешь, эльфик? — ухмыльнулся Артагир. — А у самого-то сережечка в ушке новенькая. Признавайся, мой сладенький, небось, от суженого подарочек? — и прихватил его зубами за ухо.
Гилморн засмеялся, отбиваясь:
— На самом интересном месте увильнуть решил? Не выйдет! Мы, эльфы, известны своей стойкостью к соблазнам плоти!
Артагир так смеялся, что начал икать. Пришлось ему выпить вина, прежде чем продолжить.
— Я с этими ублюдками месяца два прожил. Думал, свихнусь. Делать-то было нечего. Я уж грешным делом даже радовался, что они меня каждую ночь пялят, все развлечение. Сначала о Морадане думать спокойно не мог. Думал: вот появится он — в рожу ему вцеплюсь, голыми руками глотку перегрызу. Но время шло, я скучал, тосковал, Великая битва уже отгремела, а о нем все ни слуху ни духу. Стражи мои забеспокоились. Стали совещаться: дескать, еще две недели ждем, а потом продадим его туда, где больше дадут — в Гондор как мордорского шпиона или в Харад как хорошенького блондина. А мне уже было все равно. Сидел и думал — а ну как лежит он на Пеленнорском поле, и вороны глаза ему выклевали… Короче говоря, когда он появился в нашем убежище в Пеларгире, оборванный, грязный, в кровавых тряпках, я ему молча на шею бросился. Он эдак, знаешь, усмехнулся и охранникам говорит: «Кто это, и куда делся мой парень?» А сам бледный и шатается. Я его еще две недели выхаживал. Под счастливой звездой он родился, вот что я тебе скажу. Шрамы останутся, жалко, — добавил вдруг Артагир совершенно по-детски и надолго замолчал. — Слушай, ты же должен меня ненавидеть, — невпопад сказал он, глядя в угол.
— За Норта? Эру с тобой. Совет да любовь, как говорится.
— Да нет, — Артагир нетерпеливо дернул плечом и посмотрел Гилморну в глаза. — Я же Саурону служу. Ты, как эльф, должен меня ненавидеть.
— Должен, — легко согласился Гилморн и взял из вазы красное яблоко. — Только нет больше твоего Саурона. Сгинул. И голоса его больше нет. Тоже сгинул. И Норт Морадан, военачальник мордорский. И лорд Амран Эргелионский. Я почтил его память тем, что сделал его оруженосцу приятно. Два раза, между прочим. Война кончилась, время для любви, а не для ненависти. Кстати, ты ведь не придерживаешься таких же жестких предпочтений в выборе партнеров, как твой суровый лорд?
— Да, в общем, нет, — ответил несколько ошарашенный таким неожиданным переходом Артагир. — По-моему, глупо ограничивать себя одним полом, без разницы, своим или противоположным. А почему ты спрашиваешь?
— Потому что лорд и леди этого замка решили проверить, как ты устроился на ночь. Сейчас они стоят за дверью и не решаются постучать. Открыть им?
— Сделай одолжение. Зеленоглазые брюнеты (и брюнетки) — моя страсть. Интересно, Морадан меня выпорет, если я ему скажу, что леди сама меня трахнула?
Эпилог
После войны Итилиен расцвел под умелыми руками эльфов, как расцветает женщина, познавшая любовь. Кто-кто, а Гилморн знал, как это бывает. Если подумать, под умелыми руками эльфа женщина расцветает так же, как земля. И не только под руками. Некоторое время Гилморн развлекался малопристойными метафорами вроде «взрыхлять», «засевать», «увлажнять» и все такое прочее, а потом отдался бездумному любованию красотой здешних мест.
Он уже вручил лихолесским эльфам, поселившимся в Итилиене, увесистую пачку писем с родины. Кому-то, может быть, письмоношество казалось никчемным и скучным занятием, но только не Гилморну. Во-первых, после разгрома Дол Гулдура стражам границы стало совершенно нечего делать — лежи себе под деревом и поплевывай в облака. Во-вторых, роль гонца позволяла завести новые знакомства и увидеть новые края, в которых еще не бывал. Сейчас Гилморну предстояло впервые посетить Белый город, воспетый в песнях, прекрасный Минас-Тирит, заново отстроенный после войны, и от нетерпения он был сам не свой. Раньше ему не приходилось бывать там, только видеть издали. И в-третьих, адресаты так радовались письмам, что Гилморну доставалось немало улыбок, объятий и поцелуев. Почти совсем целомудренных, ага. Даже лихолесский принц, получив зеленый конвертик от отца и пару беленьких, изящно сложенных и надушенных листочков, в порыве чувств прижал Гилморна к сердцу, что совершенно явно означало прощение былых гилморновых шалостей. Гилморн воспользовался моментом и тоже немножечко потискал принца, сожалея в душе об эльфийском происхождении последнего, начисто лишающим его склонности к эротическим приключениям. Хотя, конечно, не будь Леголас эльфом, он не был бы столь хорошеньким и неприступным, а значит, и столь привлекательным для Гилморна.
Гилморн подумал, что ему больше подошла бы стезя не гонца, а дипломата. Знай Трандуил о его особых способностях, он посылал бы его с более деликатными поручениями, чем доставка писем. Вот, например, спор о торговых пошлинах с Эсгаротом. Эсгаротский старшина решил споить гонца и выведать у него побольше, но в итоге, как можно догадаться, сам напился до умопомрачения, и Гилморн позволил ему полапать себя в темном уголке. Протрезвев, старшина вспомнил прошедший вечер, пришел в ужас и умолял никому не рассказывать об этом позорном пятне в его биографии. Стоит ли говорить, что дело было улажено к обоюдному удовлетворению сторон!
Его последнее письмо — к государю Элессару и его супруге, Арвен Ундомиэль — подобных развлечений не сулило. Так, жест вежливости Трандуила и заодно — ключ к королевским палатам для Гилморна. Он был не уверен, что Арвен будет рада принять его, все-таки он оставил о себе в Ривенделле не слишком благоприятное впечатление… и он сам ее честно недолюбливал за слишком близкую дружбу с Дэлом. Какую-то сотню лет назад владыка Ривенделла даже надеялся выдать ее замуж за героя Нирнаэт Арноедиад и Войны Гнева, но Эру предназначил Золотому Цветку Гондолина другую судьбу. Ах, знать бы еще, какую. Привычная тоска сжала сердце Гилморна, но он так же привычно ее отогнал. Одной рукой Эру отнимает, другой одаривает. И когда нет здравура, жажду утоляют ключевой водой.
Он заночевал в маленькой харчевне по пути, чтобы въехать в Белый город с первыми лучами солнца и увидеть его во всей красе и величии. «Жаль, что я не поэт», — думал Гилморн, проезжая под исполинскими воротами, по широким улицам к королевскому дворцу, мимо статуй, затейливых арок и балконов. Кругом он видел довольство и благополучие. Война казалась далеким воспоминанием, и сколько уже лет прошло? Двадцать, наверное. Только воины с белым деревом и семью звездами на нагрудниках, несущие караул или наполняющие таверны, напоминали, что в окрестностях иногда бывает неспокойно.
Те же воины охраняли королевский дворец. Все они были статные красавцы, как на подбор, и Гилморн с удовольствием их разглядывал. Особенно ему понравился капитан, рослый и широкоплечий. Как раз такой тип мужчины неизменно будил в Гилморне сладкое томление. Ему страстно хотелось, чтобы капитан снял шлем, закрывающий почти все лицо. Но было и так видно, что брови у него густые и черные, а глаза — глаза зеленые, как изумруд, и взгляд такой пронизывающий, что Гилморн невольно потупился, как девица, чувствуя жар на щеках и прочих интересных местах.