Но тогда мне было шестнадцать, и кровь во мне играла, и хотелось чего-то, а чего — непонятно. То ли любви такой, как в книжках, чтобы за несколько счастливых минут жизнь отдать было не жалко, то ли власти полной над предметом любви, чтобы ни в чем не встречать отказа. Стыдно и жарко мне было подглядывать за отцом и Хантале, но я не мог этого не делать. Потом бессонницей мучился и все пытался понять: почему отец обращается с Хантале, как с рабом, и почему Хантале ему позволяет? Неужто любит? Но в этом я сомневался, когда видел, как Хантале кривится, будто от боли, и какие взгляды исподтишка бросает на отца. Была здесь какая-то тайна, которую я страстно хотел разгадать — а еще вдруг понял, что не менее страстно хочу обладать самим Хантале. Чтобы он вот так же выгибался подо мной и так же покорно стоял передо мной на коленях. Я с ума сходил, вспоминая его узкие смуглые бедра, и мне безумно хотелось вплести пальцы в его пепельные волосы, впиться в его алые губы, выбить у него рапиру из рук во время занятий и прижать к стене, безоружного, беспомощного… Эру, в жизни я так никого не хотел, как его. Шло время, и я осмелел до того, что после занятия попытался его поцеловать. Он сопротивлялся, отворачивал лицо, но по силе ему было со мной не сравниться. Играючи я удержал его запястья одной рукой, а другой взял за подбородок и на несколько минут забыл обо всем, припав к его упрямому рту.
Он посмотрел на меня надменно и сказал:
— Если вы еще хоть раз ко мне прикоснетесь, я пожалуюсь лорду Амроту.
Я разозлился страшно. Я-то думал, что стоит мне его поцеловать, и он сразу отдастся мне, поломавшись для вида. Мне хотелось ударить его, чтобы стереть это надменное выражение с его лица, но я не посмел. Угроза была слишком реальной. Я выпустил его, но сказал на прощание, не удержавшись:
— Ты еще пожалеешь об этом, харадская блядь.
Он усмехнулся горько и вышел, и с тех пор обращался со мной холодно и официально, а моя страсть только сильнее разгоралась. Я расспрашивал про него тех, кто сопровождал отца в последней поездке, но они ничего толком не знали. Однако рассказали, что в тавернах Хантале не снимал капюшон плаща и садился в самый дальний угол, будто не хотел, чтобы его узнали. «Честный человек так делать не будет», — сказал мне Эрхард, сплюнув. «Знавал я одного карточного шулера, — присоединился к нему Клей. — Тоже в такие вот яркие тряпки одевался и строил из себя благородного». Тогда я дождался, пока отец уедет на охоту, и порылся в его столе. Свиток этот долго искать не пришлось. Какая-то официальная бумага — приказ или объявление. В нем предписывалось найти и схватить опасного харадского шпиона, который выдает себя то за менестреля, то за лекаря, то за женщину, мастерски умеет изменять внешность, отлично владеет оружием, отличительная же примета у него одна: татуировка на внутренней стороне бедра.
Тут мне все стало ясно. Татуировку я видел, когда отец раскладывал Хантале на столе в библиотеке, и чуть не кончал от мысли, что когда-нибудь рассмотрю ее во всех подробностях.
Не теряя времени даром, я поднялся в библиотеку, где Хантале проводил много времени, когда оставался один. И на этот раз он был там. Посмотрел на меня неприветливо и уткнулся в книгу. Я уперся руками в ручки кресла и наклонился над ним.
— Я знаю, кто ты.
Он даже на меня не взглянул, и я выхватил у него книгу и бросил в угол.
— Лорду Амроту не понравятся ваши манеры, — сказал он, лениво растягивая слова, и заложил руки за голову, будто мы вели дружескую беседу.
Я ударил его ладонью по щеке, а когда он попытался вскочить из кресла — толкнул обратно. Лицо его мгновенно изменило выражение, и он процедил:
— Убери руки, щенок.
— Ты что, не понял, что я сказал? Я знаю, кто ты. Знаю, почему ты лижешь отцу задницу. Он грозится выдать тебя, да? У нас в Итилиене шпионов не жалуют. Хочешь, расскажу, что сделают с тобой солдаты?
— Эру, какая у вас фантазия, лорд Амран! — сказал он и рассмеялся мне в лицо. — А может, у вас начинается горячка?
Я невольно поразился его самообладанию. Даже засомневался, прав ли я. Но его выдало то, как легко он перешел от гнева к насмешке — как человек, привыкший притворяться.
— Твой приговор — вот здесь, — и я сунул ему руку между ног. — Татуировочку-то не спрячешь.
— Не понимаю, о чем вы.
Его игра была безупречна, и в серых глазах не было ни тревоги, ни страха, даже когда я снова его ударил.
— Хватит прикидываться, сука. Хочешь, чтобы я отправил кого-нибудь с донесением в город? К вечеру здесь будет отряд солдат.
— Лорд Амрот вряд ли это оценит.
Я сказал ему открытым текстом, куда может убираться лорд Амрот.
Он помолчал, не глядя на меня, потом сказал:
— Чего вы хотите?
Усмехнувшись, я поставил колено на подлокотник кресла и расстегнул штаны. Он попробовал отвернуть голову, но я схватил его за волосы и удержал. Я так этого хотел, что голова шла кругом.
— Открой рот, — приказал я.
Он не послушался и снова получил по морде. Пробормотал что-то, вроде бы: «О боже, опять…» — и я ткнул ему в рот свой ноющий от напряжения член. Наконец-то я был в нем, и это было так сладко, что я едва не кончил прямо сразу. Но мне хотелось продлить удовольствие, и через несколько минут я вытащил его из кресла и толкнул на стол. Я был как в огне, меня раздирали противоречивые желания: то хотелось избить его до синяков, то перецеловать всего… Помню его гладкий зад под моими руками, и как я втиснулся в него, грубо и властно, и вылился в него, стиснув зубы, чтобы не заорать от удовольствия.
Губы у него дрожали, и лицо горело, когда он разогнулся и начал натягивать штаны.
— Весь в отца, такая же скотина, — в голосе его была неприкрытая ненависть.
Я усмехнулся. Следовало бы его избить за такие слова, но не хотелось оставлять синяков. Да пусть говорит, что хочет. Все равно он теперь в моей власти. И когда я сказал:
— Придешь сегодня ночью в мою комнату, — то знал, что он не посмеет ослушаться.
В тот день я впервые изведал не только плотскую страсть, но и пьянящий вкус обладания, непоколебимую уверенность в том, что мне подчинятся, и не могу сказать, что доставило мне большее наслаждение.
Он приходил ко мне всякий раз, когда я ему приказывал, раздевался и ложился в мою постель, голый, гибкий, горячий… вздыхал сквозь зубы, когда я входил в него, дышал со всхлипами, вцеплялся пальцами в простыню, стонал… у меня сводило мышцы живота от этих стонов, я утыкался лицом в его атласную спину со сведенными лопатками, в разметавшиеся волосы, и вбивал, вбивал его в постель. А иногда он приходил ко мне с резким запахом пота на коже — не своим запахом, дырочка между его ягодиц была растянутой и влажной, и я зверел от мысли, что он ложится под моего отца, что он лежал под ним только что, я готов был его растерзать, я хотел, чтобы он принадлежал только мне… Но следовало быть осторожным, чтобы отец ничего не узнал, и мне приходилось смирять свою страсть в постели, и сносить его близость во время занятий, и проходить мимо в узких коридорах, и ждать темноты, скрипя зубами от желания. Когда приходила ночь, я брал свое, стискивая его в объятиях. Мне хотелось забавляться с ним, как с игрушкой, трогать его и целовать, тискать… меня переполняло такое вожделение, что я не знал, как его излить, мне было мало просто засунуть член в это тело, мне уже не хотелось быть с ним грубым, с ним, таким сладким и нежным… и я не замечал, как он сам подставляет мне губы, как берет мою руку и кладет туда, где хочет ее ощущать, как двигается подо мной, как направляет меня…