— Надеюсь, хороший? — Люмьер потянулся, целуя его оголенное плечо. Если Виктор простудился, то явно не стоило лишний раз подвергать такой возможности и Себастьяна.
Эрсан погладил его по спине и мягко улыбнулся.
— Лучший из тех, что я помню. Когда-нибудь я тебе его расскажу.
— Ловлю на слове. — Виктор прикрыл глаза и прислонился к Эрсану. Благо, что температуры у него точно не было, а потому с кашлем была возможность распрощаться скорее. — Я приготовлю нам завтрак. Мама встанет через полчаса точно, к десяти можно будет отправиться к отцу. Кажется, так мы вчера договорились.
Люмьер встал, и оказалось, что он спал абсолютно обнаженным. Умывшись в ванной комнате — и его совершенно не смущала нагота, ведь он точно знал, что мать еще будет пребывать в мире сновидений некоторое время, — он вернулся, чтобы одеться.
Когда он достал одежду из сумки, со вчерашнего вечера стоявшей на полу, он некоторое время в замешательстве пытался найти вторую запонку. Такая незадача — потерять запонку из белого золота, инкрустированную сапфиром. Одна оставалась в манжете вчерашней рубашки, но вторую он никак не мог отыскать.
— Кажется, я потерял вторую, — он сокрушенно пожаловался Себастьяну. — Стоило быть осмотрительнее. — Виктор покачал головой.
— Я подарю тебе новые, еще лучше, чем были эти, — рассеянно произнес Себастьян, посмотрев на Виктора.
Люмьер подошел к нему, помогая расправить воротник рубашки. Он смотрел на Себастьяна, застегивая пуговицы его рубашки.
— Думаю, я смогу ее отыскать. — Он внимательно смотрел в его глаза, а потом сказал: — Ты так глубоко погружен в свои мысли. Пойдем, я сварю тебе кофе.
Себастьян посмотрел на него задумчивым взглядом и кивнул.
— Как ты себя чувствуешь?
— Терпимо. Бывало намного хуже. Видимо, вчерашний холодный ветер и сырость разбудили мой несносный хронический бронхит.
Когда они спустились на первый этаж, Виктор прошествовал на кухню уверенным шагом, чтобы достать с верхней полки в шкафчике, где хранились самые разные виды чая и напитков, молотый кофе. Люмьер принялся за приготовление завтрака, который должен был быть легким и простым. Он терпеть не мог наедаться с утра, а потому чашка кофе с оставшимися с вечера пирожными вполне себе подходила под описание легкого перекуса.
Элизабет Люмьер спустилась к половине десятого, пожелала обоим доброго утра и в молчании выпила свой кофе. Виктор предложил зайти в цветочную лавку, где планировал приобрести белоснежные розы, а потом уже прогуляться в сторону Монюманталь. Погода стояла солнечная, в отличие от предыдущего дня, а потому получасовая прогулка была возможной и даже предполагалась приятной.
Когда они вышли из дома и обогнули Руанский собор, зайдя в ближайшую и знакомую Виктору с детства лавку, которая всегда была на углу все того же дома, Люмьер купил цветы. До кладбища они неспешно добрались за сорок минут. Виктор показывал некоторые места, что-то говорил, но замечал, как глубоко в свои мысли был погружен Себастьян, а потому вскоре перестал беспокоить его лишними разговорами и замолчал. К половине одиннадцатого они уже были за воротами Монюманталь и спустя еще десять минут оказались у склепа Ива Люмьера.
Как только они ступили на кладбищенскую землю Себастьян испытал острое чувство дежавю. Он помнил свой сон в мельчайших подробностях и, оглядываясь по сторонам, приходил все в большее и большее недоумение. Разве мог он настолько хорошо помнить место, где раньше ни разу не бывал? Разве что это не было сном? Он бросил внимательный взгляд на Виктора и увидел в нем Ива из своих грез. Действительно, они были так похожи, что найти различие представлялось крайне затруднительным. Что если события минувшей ночи были правдой? Что если в момент, когда он предавался страсти с Люмьером на холодной каменной плите, произошло окончательное единение двух душ и сын стал отцом? Ведь он уже давно думал об этом. Себастьян нахмурился и сделал глубокий вдох. Что если его мечта сбылась?
Подойдя к склепу, Виктор первым открыл калитку склепа ключом и вошел внутрь, чтобы возложить цветы на могильную плиту. Он вышел не позже, чем через минуту, хотя обычно проводил там куда больше времени. Элизабет вошла внутрь после Виктора, чтобы сказать Иву пару слов, оставив Себастьяна и сына наедине.
Люмьер поднял левую руку, манжет которой все еще болтался, ничем не сдерживаемый. Он посмотрел Себастьяну в глаза, а потом произнес:
— Любовь моя, ты не поможешь?
И протянул тому потерянный аксессуар. Себастьян рассеянно взял из рук Виктора запонку и принялся и легко застегивать ее на рукаве. Он делал все машинально, удивленно смотря на возлюбленного. Он был поражен до глубины души. Так все было правдой! Неужели эту ночь они и правда провели здесь? Неужели отец и сын соединились в единое целое? Теперь для него больше не существовало Ива Люмьера. Был только Виктор, его сын. И только это имело значение.
Виктор взял за запястье его подрагивающую руку, повел левой бровью и, коротко поцеловав возлюбленного, сказал:
— Благодарю.
А потом на его лице заиграла лукавая усмешка. Он погладил Себастьяна по щеке и притянул для менее сдержанного поцелуя. Виктор оказался совершенно другим, нежели можно было судить по его чаще всего искусственной правильности.
========== Глава VI ==========
К концу марта в Париже появилось множество афиш с именем Виктора Люмьера, который собирался дать скрипичный концерт в Опера Гарнье в день Пасхи. Это был подарок его возлюбленного мужчины — пришлось договориться, чтобы появилась такая возможность, ведь далеко не каждому удавалось выступить на сцене великого оперного театра. Директор Карпеза, который в то время все еще заведовал театром, относился к Люмьеру с долей скепсиса, ведь тот сперва был обычным артистом кордебалета, а потом получил место первого солиста, и не то что не поднимался выше по должности, но и не выступал в качестве музыканта.
Единственной заслугой Виктора было написание и постановка танцев на новогодний маскарад в 1875 году. Торжество удалось: музыка понравилась гостям, танцы были красивыми и интересными, и, в целом, все оформление праздника было достойным. Но отдавать время оркестра и оставлять артистов без зарплаты на дни репетиций и день выступления директору не приходилось по душе.
Рассудили так, что на концерт Виктор должен был нанять оркестр из Парижской консерватории, и в этом не было никакой проблемы. Этот же самый оркестр, состоявший из молодых талантов, не требовал высокую плату, исполнял свою задачу с отличной самоотдачей и часто пребывал в доме Эрсана во время различных торжеств, на которые Люмьер писал музыку, а потому с большинством исполнителей и музыкантов Виктор был знаком лично. Репетиции планировалось устраивать в утреннее время, когда наибольшая часть артистов занималась в классах, и последнюю поставили на понедельник, театральный выходной. Тем не менее, со многими вещами директор Карпеза не был согласен и его пришлось уговаривать известным образом.
— Виктор Люмьер — неизвестная персона музыкальному миру, насколько я понимаю, — директор произнес с сомнением. — Какова вероятность, что его концерт окупится?
— Месье Карпеза, — начал Себастьян, который лично встретился с директором, ведь вряд ли тот послушал бы самого Виктора, — понимаете, что вопрос не в окупаемости, а в самом представлении. К тому же, я полагаю, в данном вопросе стоит рассчитывать скорее на долгосрочную перспективу, если музыка Виктора Люмьера найдет отклик в сердцах слушателей. — Его губы изогнулись в сдержанной улыбке.
— В этом я с вами, месье Эрсан, более чем согласен, — кивнул Карпеза. — Таким образом, вы хотите, чтобы Виктор исполнил свой концерт первого апреля. — Директор развернул свой календарь и записную книгу, чтобы свериться с расписанием театра.
— Именно так. — Себастьян кивнул.
— Боюсь, что на эти дни назначены репетиции нового балета, который я на данный момент не могу для вас озвучить. Стало быть, я должен подвинуть его премьеру, или же сказать артистам, что они должны прекратить репетировать заранее? — Карпеза встал и прошелся по кабинету к бюро, чтобы налить себе и своему гостю коньяка.