Дверь приоткрылась. На пороге появился сам хозяин вечера в безупречном костюме. Он окинул комнату спокойным и уверенным взглядом, а затем громко объявил.
— Добро пожаловать в мой дом. Вечер начнется, как обычно, в шесть часов. Честь открыть прием сегодня достанется нашему новичку — месье Люмьеру, за ним исполнят свои номера месье Массо, месье Жоли, месье Брюне и, наконец, месье Рош. Хочу напомнить о необходимости находиться в маске от начала до конца вечера. Желаю удачи!
На последних словах он повернулся в сторону Виктора и еле заметно улыбнулся ему. Закончив свою небольшую речь, Эрсан тут же покинул комнату.
Оставалось около часа. Значит, стоило просто успокоиться и перестать нервничать. Люмьер глубоко вздохнул, а потом постарался начать рассуждать логически. Он не забудет ноты и не забудет свои произведения, ведь никогда не забывал даже самого несущественного отрывка, он четко выбрал произведения по времени и по качеству, и он, черт возьми, выступал перед людьми уже больше десяти лет, и сейчас просто обязан успокоиться и перестать волноваться.
В течение этого часа он думал, проигрывал в голове мелодии и, в целом, успокаивался. Только все равно момент, когда его пригласили в шесть часов, был неожиданным.
А потом Виктор подумал, что он, в конце концов, первый солист Опера Гарнье, и ему нипочем выступления даже перед самыми богатыми и самыми знаменитыми, ведь он не желал всей душой их одобрения. Он вообще ничьего одобрения не желал. Ну, быть может, ему было важно, чтобы сам хозяин вечера не посчитал его дилетантом.
Виктор, как и полагалось, надел маску и предстал перед публикой. Он оказался в просторной зале, отделанной красным шелком. Публика уже заняла свои места на изящных креслах, расставленных в несколько рядов. Тяжелые портьеры были украшены цветочными композициями, которые удивительным образом сочетались с бутоньерками, украшающими каждый из изысканных нарядов. На стенах висели картины и краем глаза на дальней стене Виктор заметил вид оперы Гарнье кисти Венсана, который еще недавно был выставлен в Золотом фойе.
Люмьер немного этому удивился, но потом понял, что мешкать было не к чести, а потому взглянул на подготовленный рояль уже с открытой крышкой. Виктор сел за него, осторожно и нежно обвел его клавиши пальцами, знакомясь и пробуя, а потом вскинул руки над ними, замер на несколько ударов сердца и заиграл ту самую сонату для фортепиано и скрипки.
Часть на фортепиано была короче, чем часть для струнного инструмента, а потому Люмьер вскоре доиграл и быстро встал, беря в руки скрипку, гриф которой ложился в ладонь правильно, по-родному. Виктор не смотрел на тех, кто его слушал. Он следовал за музыкой.
Публика, казалось, была абсолютно зачарована его игрой. Как только стихли последние ноты, в зале разразились громкие овации. Месье Эрсан, который занимал место в первом ряду, во время его выступления внимательно следил за каждым движением Виктора и, казалось, был более, чем доволен.
Виктор чуть улыбнулся — это все-таки было приятно. И он решил пока не садиться за рояль. Люмьер подумал, что ему следует быть сдержаннее, не двигаться телом за музыкой, за ее полетом и движением так явственно. Но едва ли это было возможно остановить.
Он вновь приставил скрипку к плечу и изящным движением вскинул смычок, словно бы взвешивая его в пальцах.
Виктор заиграл произведение, куда более волнующее, нежели предыдущее, ведь оно как раз восходило к древним временам. Где-то к Новому Царству Египетскому, а где-то к истории Месопотамии. Каждый мог обнаружить себя у берегов Тигра и Евфрата, так в покоях Сулеймана Великолепного или же на победном пиру Балдуина IV Иерусалимского.
Только Себастьян мог знать, на что Виктор написал эту мелодию, и на что она была ответом или эмоцией. И, правда, не хватало лишь вокала, прекрасного женского голоса, который бы напел песню на чужом языке. Иногда Виктор прерывался и играл с помощью пиццикато, а потом вновь прикасался смычком к струнам.
Страсть, которая горячее и горче огня, что страшнее и желаннее поцелуя Иуды; в этой мелодии и сталь, и песок; и величие Дамаска, и кровь палестинских воинов Салах ад-Дина; и память павших миттанийских царей. Она звучала в голове Виктора и рождалась под пальцами так яростно, так болезненно, и в то же самое время вырывалась на свободу. Он заключил в ней весь Восток, который никогда не познал, но что явился ему в очертаниях чужих слов.
Когда он доиграл, ему понадобилось несколько мгновений, чтобы перевести дух, а потом сесть обратно за рояль — Виктору показалось, что он лишился всех сил и теперь не мог стоять.
Отложив скрипку на скамейку рядом, он заиграл. Совсем другую мелодию. Приятный и неспешный вальс, который воздавал дань классической венской форме, но при этом имевший необычные и непривычные элементы, присущие исключительно музыке самого Люмьера.
По истечении двадцати минут Виктор закончил играть, уложившись ровно минута в минуту.
Вновь зазвучали аплодисменты, которые не смолкали в течение нескольких минут. Наконец, поднялся Эрсан. Он поблагодарил Виктора за отличное выступление и представил следующего исполнителя. Когда Виктор покинул залу, к нему подошел один из слуг и передал записку, написанную хорошо знакомым Люмьеру почерком. В ней Себастьян выражал свою благодарность за блестящее выступление и просил дождаться конца вечера, предлагая скоротать время за легким ужином, накрытым в голубой гостиной.
Не в почете у Виктора было отказываться от приятного вечера и тем более ужина, а потому он рассудил, что совсем не прочь остаться. В любом случае, он был отпущен до следующего дня, а потому только в девять утра следовало быть в репетиционном классе. До этого времени он был совершенно свободен.
Люмьер осматривался, даже с интересом разглядывал интерьер. И он сделал вывод — Себастьян Эрсан был просто чудовищно богатым человеком. Его дом был обставлен настолько роскошно, что у Виктора даже дух захватило. Правда, он не особенно мог различить конкретный век или период, если вся роскошная меблировка и вовсе не была современной и стилизованной.
Он прошел в голубую гостиную, чтобы узнать, что представлял из себя легкий ужин у сильных мира сего.
Когда он присел за стол, то заприметил креветок в соусе с прованскими — как показалось Виктору, — травами, с лимоном и зеленью в качестве закуски; виноградные улитки и кальмары с красным и белым вином. Люмьер старался понять, что ему выбрать, ведь стоило перевести взгляд, как он увидел омаров, которых пробовал в жизни лишь раз. На другом краю стола Виктор заприметил различные виды сыров — он не ел молочные продукты, поскольку ему совершенно не нравился их вкус, но такое изобилие кого угодно из его кругов могло шокировать. Профитроли с лососем, бельгийские мидии — они очень нравились в свое время его отцу — и устрицы завершали все морское разнообразие стола.
Люмьер буквально растерялся и не знал, что стоило выбрать, но потом решил взять креветок и мидий, которые были ему знакомы, немного овощей и попросил наполнить бокал водой, отказавшись от белого вина. Искушение преступить свой запрет на употребление алкоголя было велико, но Виктор решил все-таки не уступать ему.
Пока Виктор был совершенно один в этой гостиной, он осматривался, подмечая все роскошество убранства и собственное абсолютное несоответствие этому месту. Нет, конечно, Люмьер себя совершенно не принижал, но чувствовал, что все здесь устроено для людей совершенно иного круга, а его за человека здесь мало бы кто посчитал, если бы узнал, что он всего лишь артист из Опера Гарнье. Конечно, вряд ли хозяин дома это бы одобрил — почему-то Виктору показалось, что отношение к нему Себастьяна так или иначе скрадывало несправедливость сословных условностей, — и это воодушевляло.
Спустя час с небольшим в дверь приотворилась и в комнату зашел Себастьян. В одной руке он держал бокал с коньяком, а в другой сигару. Казалось, он был доволен прошедшим вечером и пребывал в хорошем расположении духа.
— Я вижу, тебе понравилось мое угощение.
— Да. — Виктор смущенно кивнул и улыбнулся. — Благодарю за приглашение и за ужин.