— Хорошо, отец, — только и выдохнул Венсан, а затем развернулся на каблуках и быстрым шагом зашагал прочь.
Слезы душили его. Хотелось кричать, но он понимал, что не может позволить отцу узнать о том, что действительно творится в его душе. Постепенно успокоившись, он впал в состояние черной меланхолии, которое продлилось многие дни. Он едва ел, почти не спал, проводя ночи в бесконечных блужданиях по замку, и все время думал о Викторе. В какой-то момент боль стала настолько невыносимой, что он решил убить себя. Поднявшись на крышу замка, он долгое время стоял и смотрел вдаль, но так и не решился исполнить задуманное. Ему пришлось повиноваться отцу целиком и полностью.
Вернувшись в Париж, он начал ухаживать за своей невестой. Она была мила собой, хотя и глупа. У нее были красивые рыжие волосы и огромные голубые глаза. Венсан не чувствовал к ней ничего, кроме презрения. Утешение он находил лишь в встречах с Виктором, а его образ согревал его долгими ночами, когда он лежал в своей кровати без сна, думая, как быть дальше.
Сентябрь сменил октябрь, но Венсан как будто этого не замечал. Он продолжал посещать все необходимые мероприятия, но более не находил в них ничего, кроме невозможной скуки. Однажды, это было в конце октября, на одном из вечеров он заметил группу молодых людей. Они веселились и казалось их совершенно не трогало уныние обстановки, царящей вокруг. Как только он подошел к ним, молодой человек по имени Антуан вручил ему бокал с вином Мариани¹. Раньше он лишь смутно слышал о чудесном напитке, насыщающем силами и дарующем бодрость духа, но сделав глоток вскоре почувствовал эффект на себе. К концу вечера он знал имена всех в этой компании.
Девушку в нежно-розовом платье звали Жаклин, высокого юношу со светлыми волосами Оммер, совсем юную девушку, почти девочку, в желтом платье Элоиза, а низкого мужчину, которому на вид было около тридцати, Жуль. Все они принадлежали к сливкам высшего общества Франции и прожигали жизнь. К своему удивлению Венсан отметил, что его печаль как будто бы прошла и, даже более того, он чувствовал себя полным сил и новых идей. Вернувшись под утро домой, он впервые за несколько месяцев достал альбом для рисования и начал лихорадочно работать. Почти все его принадлежности остались в студии и поэтому он мог довольствоваться лишь карандашными набросками. Однако выходило хорошо. К утру взмокший, но не испытывая никакой усталости, он был вынужден остановиться, так как обнаружил, что исписал весь альбом. Окинув комнату беспокойным взглядом, он некоторое время не понимал, где находится. Сознание помутнело и его окутала волна внезапной паники. Сердце билось так часто, что казалось вот-вот выскочит из груди, пот застилал глаза, а руки вдруг стали неповоротливыми и как будто чужими. Затем внезапно все прошло и Венсан почувствовал себя необычайно умиротворенно. Так хорошо ему никогда еще не было. Перед тем как погрузиться в сон, он подумал, что должен раздобыть как можно больше этого чудесного вина.
Два месяца пролетели незаметно. Венсан жил моментами подъема, подаренными ему вином и, казалось, перестал замечать что-либо вокруг. Даже Адель больше не вызывала у него столь резкого чувства отвращения, а лишь жалость к тому, что ему приходится тратить время в компании столь недалекого человека. Он много проводил времени со своими новыми друзьями, часто позволяя себе лишнее как в выпивке, так и в выражениях. Теперь он спал всего несколько часов в сутки, проводя ночи с карандашом в руке. В помутненном состоянии он рисовал бесчисленные портреты Виктора, но решил их никому не показывать, так как боялся, что его могут неправильно понять. Перед каждой встречей с ней он выпивал бокал чудесного напитка, а затем встречал ее, и они шли на бал, где танцевали до самого утра. В такие дни он много шутил и всячески старался блеснуть своими знаниями. Но потом действие напитка заканчивалось, и он становился раздражительным и злым. С ним часто случались приступы паники и в такие моменты он представлял собой жалкое зрелище. Однажды Жозефина, устав ждать, когда он спустится к ужину, пришла проведать сына и нашла его на полу, забившегося в угол. Его лоб блестел от пота. Руками он обхватил свое тело так, что под его пальцами чернели синяки. Он смотрел перед собой и лишь изредка покачивал головой. С губ Венсана постоянно слетало тихое «не надо», но когда Жозефина осмелилась дотронуться до него, его взгляд изменился и выдавив из себя вымученную улыбку, он хрипло произнес:
— Чудесная погода сегодня, не правда ли?
Она помогла ему дойти до кровати, и, как только голова его коснулась подушки, он сразу же уснул. Покидая комнату сына, вид у Жозефины де ла Круа был крайне встревоженный. По щекам невольно заструились слезы, но она постаралась взять себя в руки. Ей приходилось видеть такое прежде. Много лет назад, когда она была маленькой девочкой, страшный недуг сразил брата ее отца. В плохие дни выглядел он точь-в-точь, как ее собственный сын несколько минут назад. Затем она сделала глубокий вдох и покачала головой, как будто прогоняя плохие мысли. Возможно, ей просто показалось. Да, вероятно, так и было. Беспокойство было излишне.
Виктор явился в Гарнье в конце ноября, когда про него уже начинали забывать, да или вовсе никто попросту не вспомнил. Люмьер попросил аудиенции у директора и сообщил, что больше не будет частью труппы, но предложил себя в качестве композитора и танцовщика на маскарад. Это был сложный разговор. Директор Карпеза всячески пытался от него избавиться, но Люмьер заручился поддержкой Себастьяна — не использовать столь удобную и сильную власть в качестве имени Эрсана было бы просто кощунством. Конечно, сперва он обсудил все детали с самим Себастьяном, который после того, как они стали регулярно заниматься полноценным сексом, стал еще более сговорчивым и благосклонным. Виктор смог договориться, что практически всю музыку он напишет сам — увертюру, которая будет открывать праздник, музыку для выступления кордебалета на ступенях холла Гарнье, ариозо для новой приглашенной итальянской дивы с поддержкой хора и несколько вальсов в качестве прощального подарка совершенно бесплатно. Ему не нужны были за это деньги — лишь полноценное пользование услугами оркестра и поставленные в известность как балетмейстер, так и хореограф. В качестве последнего условия он упредил, что среди гостей будет его мать и жена почившего известного скрипача — Элизабет Люмьер, и она получит приглашение ровно так же, как и остальные высокородные приглашенные. Разговаривали они с директором так долго, что Виктор вернулся только к ужину в особняк, но с победной улыбкой известил Эрсана, что ему все удалось.
Около недели после основной работы и до момента, пока Виктор отправлялся в постель, он писал музыку. Писал ее долго, мучительно, писал так много. И на закате шестого дня он закончил партитуру для маскарада, которую в срочном порядке на следующий день должны были передать директору на утверждение. Его Виктор получил в обед первого вторника декабря.
Он появлялся лишь в некоторые дни, прослушивая исполнение оркестра, редкие часы посвящал репетиции выступления кордебалета. Он был среди них, но, поскольку хореография придумывалась им и месье Жераром, которого это не просто не устраивало, а страшно раздражало, то он знал наизусть все движения уже к концу второй недели, и это помогало избежать отдельных репетиционных дней и часов, которые отвлекали его от основной работы. Люмьер вмешался даже в художественное и костюмное оформление бала, но в общем-то все предложения, которые имелись у мастеров, его более чем устраивали.
Имя Себастьяна открывало дороги всюду, давало такие возможности, о которых он раньше и не знал. Теперь он появлялся в обществе хорошо одетым, выглядящим достойно личного помощника столь влиятельного человека, чьего имени никому не называл.
К тому моменту они не виделись с Венсаном с сентября. Целых три месяца, за которые Виктор уже не раз думал о том, что, казалось, все закончилось. Ему было жаль, и ему было больно, но глупая надежда еще теплилась, что этот юноша, его светлый и замечательный Венсан его все еще любит. Но Виктор начал старательно избегать заглядывания в собственное сердце, чтобы лишний раз не испытывать горечь.