— Он вынес мне приговор в августе. С того момента я потерял сон и вкус к жизни. Меня спасали лишь мысли о тебе, — Венсан чуть улыбнулся и взял руку Виктора в свою. — Осень пролетела незаметно. А потом… потом что-то пошло не так. Я не знаю, как описать то, что мне довелось увидеть. Но знаю точно, что никогда еще в жизни мне не было так страшно. Это началось в декабре. И я… я… — он шумно вдохнул воздух. Образы страшных видений вновь встали у него перед глазами и опустив взгляд он увидел как сильно дрожат его руки.
Виктор сжал его руку в своей и обнял покрепче. Он прижал его к себе, прикасаясь щекой к его лбу. Шляпа едва держалась, но пока еще стоически переживала их объятия.
— Не бойся. Мы… Мы разберемся, что с тобой.
Люмьер повернул голову и прикоснулся губами к прохладной коже Венсана.
— За гранью тьмы всегда брезжит свет.
— Ты и есть мой свет, — проговорил он тихо, а затем прильнул к его губам.
Виктор раскрыл рот ему навстречу, прижимая к себе еще ближе. Он ответил на поцелуй с такой отзывчивостью и чувственностью, отпустил руку Венсана и обнял его за пояс, вторую запуская в его волосы, окончательно сбивая головной убор и пальцами зарываясь в упругие и густые уложенные кудри.
Венсан почувствовал, что в один миг все невзгоды отступили назад. Виктор был его светом, его путеводной звездой и в этот момент он отчетливо осознал, что, если это потребуется, он готов даже пройти сквозь все круги Ада ради него. Они целовались долго и нежно, признаваясь друг другу в любви каждым движением губ и языка. Когда они наконец оторвались, чтобы вздохнуть и еще ближе прижаться друг к другу, Виктор прошептал:
— Будь моим навсегда. Каким бы коротким ни было это всегда. Каким бы бесконечным.
Он чувствовал увядающие ноты его любимого парфюма. Венсан положил голову Виктору на грудь, вслушиваясь в размеренное биение его сердца.
— Навсегда, — повторил он. — Я только твой. Всецело.
— Дату назначили?
— Апрель.
— Всего три месяца осталось.
Виктор говорил тихо, поглаживая его по волосам. Это успокаивало.
— Последние месяцы я часто возвращался к мысли, что в тот момент, когда это произойдет, я умру.
— Брак это еще не конец жизни, душа моя. — Виктор даже чуть улыбнулся. Венсан покачал головой.
— Я не представляю своей жизни без тебя.
— Я совсем не против грешить с женатым маркизом, — он сказал это с легким смешком, стараясь разбавить непростой разговор. — Да и куда я могу деться, Венсан? Разве что могу утонуть, если Сена разольется, при несчастном случае.
Венсан лишь грустно улыбнулся и покачал головой.
— Три месяца. Три. — Виктор пробовал слова. — И какими будут эти три месяца? Или мы не увидимся вновь? Из-за предпраздничных приготовлений, твоих разговорах с отцом о зачатии наследника и наставлениях, что такие как я, тебе не ровня.
— Мне все равно, что мне скажут. Я найду способ видеться с тобой несмотря ни на что, — решительно произнес Венсан, а затем немного помолчав, смущенно добавил. — Я готов дать тебе то, о чем ты просил.
— Ты уверен?
— Да, — твердо ответил он.
— Но ты ведь не обязан. — Люмьер с сомнением смотрел в его глаза.
— Если мне суждено пасть, то лишь с тобой одним, — улыбнулся Венсан. — Я видел кровь на алтаре. Я уже прогневал Бога. Мне больше нечего терять.
— Хорошо. — Люмьер кивнул, понимая, что Венсан на самом деле чувствовал и почему это было для него важно. — Когда ты захочешь. Когда точно будешь к этому готов. — Он огладил его лицо, любуясь им. Виктор и правда сильно по нему скучал.
— Твой день рождения. Я бы хотел преподнести тебе особый подарок, — уверенно сказал Венсан.
— Даже так. — Вик опустил глаза, задумавшись, и добавил: — Я постараюсь освободиться в этот день.
Он улыбнулся, а потом вновь притянул Венсана к себе.
— Нам пора возвращаться. Вскоре нас могут начать искать.
Венсан ответил на поцелуй в последний раз. Когда они наконец отстранились друг от друга, то некоторое время сидели молча.
— Пора идти, — тихо произнес он. С трудом поднявшись на ноги, Венсан ощутил, как сильно устал за этот вечер.
— Посмотри, как прекрасна эта ночь.
Виктор взял его за плечи, разворачивая лицом к Парижу, где вдалеке едва была заметна громада твердыни Нотр-Дам.
— Запомни ее. Раздели все свои печали с нашим городом огней, — Виктор обнял его за пояс со спины и тихо говорил на ухо. — И вернись во тьму, из которой ты пока не можешь вырваться, зная, что твой свет всегда с тобой. И пусть хоть весь мир падет.
Венсан взял его руку в свою, а затем вдруг произнес:
— Ради тебя я готов жить.
Виктор кивнул, смотря в его глаза, пусть и больше ничего не говоря. Он сжал его пальцы, поднес к губам и прикоснулся к ним. А потом повел его за собой, обратно в эту вакханалию, где уже давно шампанское лилось рекой, а люди, одурманенные духотой и круговертью танцев, теряли за масками все свое приличие и благопристойность. Словно Дионис, он приглашал его вернуться на мистическое и тайное празднование, где человеческие души полыхали в пламени оргиастических страстей.
Когда маскарад закончился, Виктор забрал свою скрипку и ее сразу же убрали в экипаж, который через некоторое время должен был доставить его и Себастьяна в особняк. Он разговаривал с матерью и с мадам Лефевр, с Шарлоттой, а потом забрал свои немногочисленные оставшиеся вещи из их комнаты. Люмьер провел во Дворце Гарнье месяц, пока ставился новогодний праздник, а теперь мог вернуться в эти стены только разве что в качестве зрителя. Но что-то подсказывало ему, что он уже не придет. Не сейчас. Не в ближайшие месяц-два, возможно, не в ближайшие несколько лет. Это место было для него домом меньше года, а сцена оперных театров — Ле Пелетье и Гарнье — была родной двенадцать лет. Прощаться было непросто. Он долго стоял и смотрел на фасад, стоя на улице и задрав голову наверх, рассматривая, словно в первый и последний раз, каждый балкон, каждый бюст композитора, обводил взглядом надпись «Национальная академия музыки», что в свете фонарей золотом проступала на южной стороне между «Хореографией» и «Поэзией».
Виктор ушел с болью в сердце, с сожалением, что все было так скоро. Не потому, что ему не нравилось его нынешнее место, а потому, что он так много себя отдал этому оперному театру, который по праву занял особое место в его душе и памяти.
День был трудный, пусть и красочный, наполненный таким количеством эмоций, что по возвращении в особняк у Люмьера уже отказывали и разум, и тело, но он все равно бездумно и даже с толикой жестокости к себе самому, ведь внутри томилось слишком много мыслей и чувств, которые деструктировали, предложил Себастьяну взять его достаточно жестко и, можно сказать, разрешил причинять ему боль. Чтобы просто остановить поток эмоций, который терзал его изнутри.
Дни шли быстро, и к своему дню рождения Люмьер уже успел про него забыть. У Эрсана на этот день были назначены важные переговоры с месье, чью фамилию Виктор уже не раз встречал, а потом и вовсе отъезд на три дня в соседний город, который Люмьер планировал еще с середины недели. Себастьян подарил ему запонки из такого же белого золота, что и браслет, инкрустированные голубыми бриллиантами. Подарок был поразительно роскошным, и Виктор обещал их надеть сразу же, как только соберется этим вечером в ресторан, чтобы поужинать с видом на остров Сите и отметить еще один год, приблизивший его к тридцатилетию. Они попрощались в пять вечера, а Люмьер стал собираться к восьми, ведь он пригласил маркиза де ла Круа на ужин в этот самый ресторан.
Люмьер был облачен в синий костюм по последней моде и белоснежную рубашку. Волосы больше не путались в постоянном беспорядке, ведь густые кудри то и дело выбивались из приличной прически. Они были аккуратно им уложены, пусть и не потеряли легкой неряшливости. Виктор явился раньше на двадцать минут, чтобы заказать бутылку лучшего шампанского, закуски и чай. Люмьер не планировал слишком роскошно «праздновать», вообще не считая этот день чем-то уникальным, а скорее хотел угостить Венсана, пригласив его на самое настоящее свидание, как сделал уже однажды, стоило получить вознаграждение за премьеру «Бабочки». Он немного волновался, предчувствуя то, что должно было последовать за этим вечером, а именно — ночь.