Виктор сам лег на постель, разводя ноги и притягивая Венсана к себе, заставляя прижаться его плотью к низу своего живота. Он ласково поцеловал его, огладив лицо, зарывшись ненадолго пальцами в его волосы.
— Если ты уверен, то сейчас.
— Сейчас, — гулко повторил Венсан.
Подавшись вперед, он принялся ласкать тело Виктора. Сначала неуверенно и скованно, он постепенно чувствовал, как начинает раскрываться подобно бутону розы. Венсан воплощал в жизнь все свои самые смелые фантазии и чувствовал, как благодарно отзывается на это тело Люмьера.
То, как Венсан ласкал Виктора, как его ладонь обхватывала плоть, а губы целовали губы и язык исследовал рот, заставляло Люмьера не просто млеть, а теряться в ощущениях, вцепляясь пальцами в волосы де ла Круа, в его плечи и руки. Иногда он отрывался от поцелуя, чтобы направить Венсана к своей шее. Люмьер был поражен, с какой страстью, с каким желанием Венсан держал его в своих объятиях, заставляя исступленно вскидывать бедра навстречу его рукам, выгибаться навстречу его прикосновениям губ.
Виктор не ожидал, что Венсан, неискушенный и переживающий, вел себя так, словно они уже не раз любили друг друга на этой постели. А спустя десяток минут едва ли не умелой ласки, что поразило Люмьера еще сильнее, все тело бросило в дрожь, прервалось дыхание и он, вцепившись в де ла Круа едва ли не до отметин, испытал яркое и оглушающее удовольствие.
Сердце билось в ушах, дыхание было тяжелым, а взгляд совершенно неясным, но Виктор притянул его к себе, беря его лицо в руки и нежно, коротко целуя. Венсану казалось, что он перестал владеть собственным телом. В какой-то момент он почувствовал, что перестал быть собой, а стал кем-то, кто был гораздо сильнее, опытней. Он поклонялся Виктору, как божеству, и чувствовал, что с каждым новым движением частичка его мистической силы переходит к нему. Кровь больше не ужасала. Нет! Теперь он видел в ней лишь красоту и завороженно вырисовывал на коже Люмьера причудливые узоры. Шепча ему на ухо жаркие слова любви, он мысленно воздавал молитвы. Достигнув пика наслаждения, Венсан ощутил, что отныне и вовеки его душа принадлежит Виктору, и только это теперь имело значение.
Они провели друг с другом все три дня и три ночи. Днем они гуляли, разговаривали, а по вечерам Виктор играл Венсану на рояле, что стоял в одном из залов особняка де ла Круа. А по ночам они занимались любовью. Упивались, неистовствовали, ловили и ценили каждое мгновение.
Но идиллия не могла продолжаться долго, и Виктор был вынужден оставить Венсана на целую рабочую неделю, чтобы потом вновь отослать ему записку с датой и временем, когда Люмьер будет полностью свободен. Они встречались два, а то и три раза в неделю — в том месяце, поскольку была глубокая зима, Себастьян был вынужден решать вопросы, разъезжая по городам и даже странам, а иногда и вовсе задерживался где-то на юге Франции у морского берега и по неясной до конца для Люмьера причине не брал его с собой.
Несколько раз он покидал Париж и уезжал в Лондон, чтобы уладить другие вопросы и провести с кем-то очень важную встречу — даже в силу своего положения, Люмьер не был широко и глубоко осведомлен обо всех его делах, но Виктор подозревал, что там находилась его жена, с которой Эрсану было необходимо решить некоторые разногласия.
Дни сменялись днями, все шло своим чередом, и Виктор удачно совмещал все, что мог, в своей жизни. Но время неумолимо приближалось к концу зимы, когда встречи с де ла Круа грозились закончиться в любой момент из-за возвращения герцогской четы из долины Луары. До свадьбы маркиза де ла Круа оставалось лишь полтора месяца.
Виктор чувствовал себя очень неясно, никак не мог разобраться в природе своих чувств и ощущений. Он понимал и знал, что любил Венсана, что испытывал страсть к Себастьяну вкупе с доверием и привязанностью, что в общем-то тоже недалеко от любви, но в этих чувствах не было той щемящей нежности, которая всегда была частью его и наполняла столь сильно, когда он хотя бы просто смотрел на де ла Круа. Люмьер чувствовал себя не на своем месте, когда в голову ударяла совесть и он понимал, что спит с двумя мужчинами одновременно.
Ему было и хорошо, и тошно, но он понимал, что в конце концов обязательно ответит за свои проступки, но пока не знал, как именно.
В одну ночь он не остался ни с одним, ни с другим, а поехал к собору. Виктор был наполнен резким и поглощающим отчаянием, которое нахлынуло на него волной, обрушилось на плечи и заставило стоять напротив Нотр-Дам в глубокой ночи, когда кроме него не было никого, за исключением редких попрошаек.
Виктор то ли ждал, то ли просил кары за то, что делал. Он сожалел, раскаивался и метался, и не мог себя простить за обман. Но он не мог покинуть ни Венсана, что был для него так дорог и любим, ни Себастьяна, в чьих объятиях ему было так хорошо. Люмьер сидел на площади, прислонившись спиной к каменному выступу, всматриваясь в белые башни, в кружево портала, в тяжелые массивные двери, в зева, где во тьме ночи прятались колокола, и чувствовал, что распадается в безысходности.
Шли дни, и Венсан чувствовал, как все сильнее погружается в собственное безумие. Видения теперь практически не прекращались, но он более не испытывал того страха, который чувствовал в декабре. Он научился скрывать свои чувства ото всех и сохранять невозмутимое выражение лица. Несколько раз ему очень хотелось поговорить об этом с Виктором, но, едва начиная говорить, он начинал чувствовать такое чувство вины, что тут же замолкал. Голос в его голове теперь также звучал постоянно. Он комментировал каждый его шаг и каждую неосторожную мысль, но ему удалось убедить себя в том, что и это во благо. Де ла Круа часто вспоминал о святых, чьи истории его так вдохновляли в детстве и постепенно убедил себя в том, что с ним говорит ангел.
Приготовления к свадьбе шли своим чередом. Венсан так долго откладывал свой отъезд в замок, что отец, смирившись, решил все взять в свои руки. От него требовалось лишь следовать указаниям, подробно описанным в письмах, которые герцог присылал ему каждую неделю. Свадьба маркиза де ла Круа обещала стать одним из важнейших светских событий весны, и список включал в себя не одну сотню именитых гостей. Было решено провести свадьбу в Сен-Сюльпис, совсем недавно открытой вновь для прихожан. По случаю празднеств ее должны были украсить несколькими тысячами белых роз в честь той розы, которая украшала фамильный герб семьи де ла Круа.
Ночь накануне свадьбы Венсан провел с Люмьером. Они почти не говорили, но в их молчании не было ничего неловкого. Каждое движение, каждая ласка были красноречивей любых слов. Они не знали, что ждет их впереди и хотели продлить эти чудесные мгновения наедине друг с другом как можно дольше. Наконец, отстранившись, де ла Круа серьезно посмотрел на своего любовника.
— Я хочу подарить одну вещь. — Он облизнул губы и снял серебряный розарий со своей шеи. Агатовые бусины таинственно переливались в свете свечей. Немного подумав, Венсан повесил его на шею Виктору. — Это частица меня. Я отдаю ее в знак моей любви. В знак того, что мое сердце принадлежит тебе.
— Венсан, — только и сказал Виктор, глядя на него с благодарностью и даже печалью. Уже перевалило за полночь. До утра, казалось, времени не осталось.
Он протянул руку и огладил его лицо, а потом подался ближе и обнял, прижимаясь к Венсану и прижимая его к себе крепко, не желая отпускать. Никогда и ни за что.
Они так и не сомкнули глаз в ту ночь. Венсан попрощался с Виктором лишь под утро и, покинув отель, еще долго бродил по пустым улицам Парижа, любуясь каждым зданием. Церемония была назначена на полдень. Вернувшись в особняк около восьми утра, он тут же погрузился в предпраздничную кутерьму. Ему лишь чудом удалось избежать встречи с отцом, который пятнадцатью минутами ранее отбыл отдать последние распоряжения.
Заперевшись в своих покоях, Венсан долгое время просто стоял перед портретом Виктора, который теперь украшал одну из стен. Он думал о том, как изменится вся его жизнь буквально через несколько часов и захочет ли Виктор быть в ней. В прошедшие месяцы они почти не говорили о том, что будет после свадьбы. Оба знали, что этот день должен настать и страшились неизвестности.