— Муж мой, я совсем тебя не вижу. Не хотел бы ты остаться этим вечером со мной? — Она сделала несколько шагов в его сторону, но все же не решилась подойти слишком близко.
— У меня много дел, — процедил Венсан.
— Но ты всегда уходишь! — В ее голосе звучали истеричные нотки.
Венсан резко повернулся и быстро подошел к ней. В одной руке он все еще сжимал плеть, с которой капля за каплей стекала свежая кровь. По щекам Адель покатились слезы. Она со страхом смотрела на супруга.
— Запомни, жена. Я не стану повторять дважды, — он говорил тихо и вкрадчиво. — Я делаю то, что считаю нужным. Если попробуешь мне перечить, то тебе не поздоровится. Клянусь, если ты выведешь меня из себя еще хоть раз, я убью тебя и твоего ублюдка.
Она судорожно вдохнула воздух.
— Но Венсан!
— Что я тебе только что сказал? — Он дал ей звонкую пощечину. — Не смей выводить меня из себя. Я ухожу. Не жди меня.
С этими словами он бросил плеть на пол и быстро покинул комнату, хлопнув дверью.
Адель была несчастной девушкой. Нелюбимой и абсолютно ненужной, но не хотела верить, что ее муж по-настоящему ее ненавидел. Но Венсан показал себя далеко не с лучшей стороны.
В последний час перед брачной ночью, когда молодых должны были уже оставить, она нервничала. Нервничала до трясущихся рук, до дрожащих пальцев. Впрочем, тому была причина — она не была девственницей. Тому поспособствовал не только поздний брак, ведь ей было уже двадцать три, но и огромное желание узнать, что же это такое, когда мужчина желает женщину и доставляет удовольствие. У нее было достаточно любовников, чтобы новоиспеченная мадам де ла Круа могла по праву назваться опытной женщиной, но зная, что ее теперешний муж настолько ярый католик, буквально помешанный, что он неуравновешенный и довольно-таки жестокий, она была абсолютно не уверена в том, какую реакцию эта новость вызовет у Венсана.
Адель пила шампанское, стараясь не думать об этом, но у нее совершенно не выходило — опасения, страх за собственную жизнь — смешались все самые неоднозначные чувства. Она посматривала на маркиза и никак не могла понять, как он себя поведет. Еще со времени венчания он был не в себе, смотрел волком и с ненавистью, к нему нельзя было ни прикоснуться, ни сказать слова. Адель казалось, что он вовсе готов ее убить на месте, и вряд ли она ошибалась.
Когда банкет уже подошел к концу, когда танцы были исполнены, когда уже разъехались все гости, оставив наилучшие пожелания, маркиза де ла Круа была готова и молиться, и рыдать, чтобы только Венсан к ней не подходил. Она не плакала, совсем нет, но испытывала самые разнообразные чувства от подступающей к горлу истерики до безразличия, от страха и до решительности, что она обязательно сможет противостоять своему мужу, хотя и не должна. Ее удел — подчиняться воле супруга. Подчиняться и в постели. Забеременеть и родить наследника — большего от нее и не требовали, да и Адель сама бы едва ли согласилась на что-то большее. Она думала, знал ли Венсан вообще, как обращаться с женщиной, какие у него были мысли на этот счет. Он был не просто странным, а пугающим, словно одержимый дьяволом, и она даже подумывала сбежать, и, в целом, могла попросить подождать, это было в порядке вещей. Совершенно необязательно муж и жена ложились вместе в первую брачную ночь, если последняя не была к этому готова, но одновременно хотелось и поскорее с этим покончить, и никогда не приступать к делу. Маркиза де ла Круа покачала головой, простилась на ночь с родителями мужа и ушла в спальню, где села за трельяж и сняла с себя утомивший и почти завявший венец из цветов. Ожидание казалось бесконечным.
Венсан появился спустя еще полчаса. Его тело горело, а во взгляде читалось неприкрытое отвращение. Медленно обойдя комнату, он встал напротив жены.
— Дорогая, — произнес он елейно. Это были первые слова, произнесенные им за весь вечер после того, как во время церемонии он пришел в неистовство. Тогда он выкрикивал жуткие ругательства в божьем доме и, чтобы успокоить его, потребовалась помощь четырех крепких мужчин. После чего он погрузился в молчание и лишь зло смотрел на окружающих. — Я знаю, у тебя есть секрет. Я знаю, что ты сделала все, чтобы постараться скрыть его от меня.
Он коснулся ее щеки, но в этом движении не было тепла. Адель инстинктивно отпрянула, но другой рукой он крепко схватил ее за запястье.
— Я ведь прав, да? Что же ты молчишь? Почему твои глаза полны страха? — губы Венсана расплылись в улыбке. — Ты ведь не невинна! Не пытайся меня обмануть. Ты — грешница! Ты испорчена! — Маркиз де ла Круа разразился жутким смехом, а затем быстрым движением схватил ее за волосы и заставил подняться на ноги. — Что ж, покажи, как ты раздвигаешь ноги! Должно быть ты делаешь это хорошо. — Он вновь рассмеялся и толкнул ее на кровать, а затем тихо добавил: — Я помогу тебе смыть твои грехи.
Адель смотрела на Венсана с ужасом. Она не понимала, откуда он узнал, ведь вряд ли кто-то из ее любовников вообще был знаком с маркизом. Но, признаться, аристократический круг слишком мал, чтобы было возможно что-либо скрыть.
Маркиза постаралась отползти от него, но кровать была слишком широкой, а платье неудобным и длинным. Ноги путались в обилии юбок.
— Не смей, Венсан. Не смей прикасаться ко мне! — она закричала. — Уйди прочь отсюда, чудовище! Ты дьявол! Убирайся! — Адель трясло, и она была готова бросить что-то новоиспеченному супругу в голову, но ничего не оказалось под рукой. — Ради всего святого, просто уйди!
Венсан опустился на кровать рядом с ней и покачал головой.
— Теперь, значит, ты так говоришь! Я дьявол! — Одним движением он разорвал на ней юбки. — Ты еще не видела настоящего дьявола, милочка. Но раз ты хочешь, я покажу тебе.
Маркиз закрыл глаза и прислушался к голосам. Они поддерживали его. И почему только в начале он считал их злом? Они ведь говорили ему правильные вещи. Помогали. Наставляли. Без них он ни за что бы не узнал страшной правды о своей невесте. Именно они раскрыли ему глаза, и теперь эти голоса говорили ему о том, что она должна понести жестокое наказание.
Маркиза смотрела на мужа с нескрываемой злостью, в которую превратилась истерика. Она вскинула ногу и с силой уперлась ему в плечо.
— Пошел к черту, Венсан! — Все еще стараясь его отпихнуть, Адель начинала понимать, что если этот обезумевший человек чего-то и хочет, то он добьется этого любой ценой. И никакие слова, никакие уговоры не помогут. Она смотрела на его лицо, все еще дрожа. — Венсан, уйди! Я имею право тебя выгнать! Пожалуйста, уйди!
— Этой ночью ты станешь моей. — Он схватил ее одной рукой за лодыжку, а другой продолжал держать запястье. Затем с силой развернул спиной к себе и избавил от остатков одежды, спустив собственные брюки.
— Я не хочу быть твоей! Ни твоей женой, ни твоей любовницей! — Адель ударила Венсана свободной рукой, локтем по лицу, попав под скулу. Она все еще не переставала дергаться, чтобы только постараться ударить его ногой или чем-то еще.
Он издал почти звериный рев и вновь схватил ее за волосы.
— Как ты смеешь поднимать на меня руку, тварь? Теперь ты моя жена и по закону божьему разлучить нас может только смерть, — произнес он насмешливо. — Лучше не давай мне повод убить тебя.
— Тогда какого черта ты сам женился на такой твари, как я? Не потому ли, что ты сам всего лишь последняя мразь. — Адель постаралась пихнуть его еще раз, но потом поняла, что все это бесполезно. — Сделай это и уйди.
Он притянул ее к себе и с силой вошел в нее. Адель издала короткий крик боли, но он лишь сильнее дернул ее за прекрасные медные волосы.
— Я десница божья. Я был призван, чтобы нести очищение.
Разливающаяся по телу, по нижней его части, боль была отвратительной, саднящей, острой. Казалось, что внизу образовалась рваная рана, открытая и очень чувствительная. Адель оставалось только молиться и надеяться, что им больше никогда не придется разделить ложе.
Себастьян принял Венсана в гостиной в девять вечера, когда на Париж обрушился снегопад, непривычный и слишком сильный, грозившийся не закончиться до утра и замести дорогу. Эрсан сидел в кресле и смотрел на гостя, что был напротив. Перед ними на столике стоял графин не с привычным коньяком, а с зеленым шартрезом. Оставалось всего несколько дней до Рождества, хотя комната не была ничем украшена. Себастьян сохранял видимость спокойствия в отношении любых украшений. Из соседней комнаты доносилась приятная музыка, очень спокойная, красивая, подходящая тому настроению, что рождали кружащиеся снежинки за окном в свете фонарей. Это был вальс, но какой-то особенный, звучащий не громко и торжественно, а очень нежно и даже сказочно.