Мысли возвращались не только к инциденту прошедшего вечера, но и к тому, что он не успел съездить к матери и был с ней в последний раз вместе с Венсаном. Те дни в Руане вызывали у него улыбку. Люмьер покинул общую спальню и прошел в свою комнату — Себастьян оставил ее за ним на случай, если Виктор захочет побыть один, заболеет или случится что-то еще. Там в залежах вещей: дорогих и не очень костюмов, он нашел деревянную шкатулку для «безделушек» — чуть более дешевых украшений, чем обычно, и вытащил оттуда розарий Венсана. Виктор хранил его в небольшом бархатном мешочке, запрятав под все старые подарки Эрсана, чтобы последний никогда не узнал, что маркиз оставил ему в последнюю ночь.
Виктор присел в кресло, держа в руках цепочку с крестом и фигурой Христа. Он смотрел на нее и думал о том, как же все-таки несправедливо жизнь и люди поступили с таким замечательным человеком, как Венсан де ла Круа. Виктор видел его в последний раз очень давно. Пальцы Люмьера свело фантомной болью, что он поморщился, но покачав головой, смог стряхнуть наваждение. Что бы сказал Венсан, зная, что теперь он ведет вот такую жизнь? Пусть в достатке и за чужой счет, что все равно старается заниматься своим ремеслом и творчеством. Виктор тяжело вздохнул и даже пропустил момент, когда слезы неожиданно покатились из глаз. Служанка предупредила, что Себастьян будет занят не менее двух часов, а потому необходимо внести изменения в его расписание, ведь гость оказался скорее неожиданностью, нежели запланированным событием. Виктор решил, что эти два часа может посвятить игре на рояле. По выходным он не следовал никакому плану, а потому мог заниматься всем, чем хотел.
Люмьер захватил розарий с собой, надев его на шею и спрятав под плотной белой рубашкой. Пройдя в Музыкальный зал, он присел за инструмент. В комнате все шторы были раскрыты, солнечный свет проникал в помещение, отражался от зеркал и натертого пола. Люмьер открыл крышку клавиатуры, прикрыл глаза и вскинул руки. Он замер так на мгновение, что в секундах отзывалось вечностью, а потом заиграл увертюру маскарада, того самого последнего маскарада, на котором он был в Опера Гарнье.
— Ваш кресс-салат с рыбой и соте. — Слуга поставил перед Эрсаном тарелку с завтраком. Он также налил Себастьяну в бокал немного белого вина. Поздний завтрак в выходной день напоминал скорее ранний обед.
— Как вам спалось, мой дорогой друг? Надеюсь, ничто не помешало вам провести ночь в спокойствии? — Эрсан улыбнулся Венсану, перед которым слуга поставил ровно те же самые блюда. — После полуночи разыгралась столь бурная метель, а потому правильно, что вы все-таки приняли мое предложение остаться.
Издалека звучала приятная музыка, играемая Виктором, но долетала лишь отголосками. Венсан выглядел спокойным и умиротворенным. Он отлично выспался и, пока хозяин дома спал, провел несколько утренних часов в библиотеке, изучая редкие издания книг на разнообразных языках.
— Благодарю, друг мой, — ответил он после небольшой паузы. — Я давно не спал так хорошо. Эта музыка так хорошо знакома мне, но кто ее играет?
— У меня большое собрание партитур, и удивительно, что мой возлюбленный выбрал именно эту. Он играет каждый день по несколько часов, искренне считая, что если не станет этого делать, то пальцы перестанут слушаться.
Себастьян приступил к еде, а потом подозвал прислугу и велел отнести чай в Музыкальный зал, ведь ему доложили, что Люмьер отказался от завтрака, а прошлый месяц для обоих прошёл неважно — Виктор сильно болел, как обычно, простудившись, и Эрсан пытался проявить заботу.
— Она напоминает мне о давно ушедших временах. — Венсан чуть улыбнулся. — Тогда я не расставался с кистью и жил в маленькой комнатке на Монмартре.
— Едва ли возможно забыть такое. Неужели для вас и правда так много значил подобный опыт, что вы покинули дом и стали жить, как обычный горожанин? Далеко не каждый может отказаться от роскоши и комфорта в угоду своему искусству, и, честно говоря, пускай сперва я не был настроен к вам благосклонно как к человеку, но как художник вы мне действительно пришлись по душе. — Себастьян пригубил вина из бокала. — Что для вас было самое ценное в том опыте? Хотели бы вы вернуться вновь в то время?
Венсан сделал глоток из кофейной чашки и, облизнув губы, повернулся так, чтобы их взгляды с Себастьяном не пересекались. Ему вдруг стало очень некомфортно от взгляда ярко голубых глаз Эрсана.
— Ваш заказ буквально спас мою жизнь той весной. — Пальцы де ла Круа нервно перебирали тугие кудри. — Больше всего я скучаю по самому процессу. Как же я любил выйти на рассвете и просто рисовать улицы Парижа! В час, когда первые лучи солнца освещают все вокруг мягким золотым светом мир, город преображался и сам становился похож на произведение искусства. — Он мечтательно улыбнулся и взял в руки серебряную вилку. Ему совсем не хотелось есть. — Однажды я писал портрет молодого человека в образе древнегреческого божества. Вы видели этот портрет у меня в мастерской. В тот момент на меня снизошло божественное откровение. Столь сокровенен был тот момент.
— Да, едва ли я могу забыть его, — Себастьян кивнул. — Портрет был прекрасен, как и человек на нем. Как я помню, вы писали Диониса? В моем личном представлении это божество молодое, поистине красивое, совращающее одним лишь взглядом и улыбкой, хотя многие ответят вам, что ему впору быть уродливым и совершенно не таким привлекательным, как его изобразили вы. — Себастьян внимательно смотрел за выражением лица Венсана, подмечая для себя, что возвращение в столь давние воспоминания его скорее радовали, нежели вызывали тоску. Тихо радовали, молчаливо. — Вы сказали, что портрет ни в коем случае не продается. Ваше решение неизменно? — Эрсан улыбнулся, словно бы это была мимолетная шутка, но потом добавил: — Любые деньги.
— Вам он действительно очень понравился? — с улыбкой спросил Венсан.
Себастьян на некоторое время замолчал и даже опустил глаза, но потом ответил:
— Человек, изображенный на портрете, напомнил мне кое-кого важного для меня.
— Это интересно, — произнес Венсан, кратко посмотрев на собеседника. — Но, боюсь, мой ответ останется прежним. Изображенный на портрете очень дорог мне, но, возможно, я смог бы повторить его для вас?
— Увы, не приемлю копий. Лишь оригинал. — Себастьян усмехнулся. — Но благодарю вас за предложение, Венсан. Если бы я хотел копию, я бы не предлагал вам несколько раз купить именно этот портрет. — Эрсан приступил к десерту. — Расскажите мне про Виктора Люмьера. Почему именно он? Танцовщик из театра. Я знал Ива Люмьера. — Эрсан взял в руки ножку бокала, покручивая почти пустой сосуд в пальцах. Выдержав паузу, он добавил: — Должно быть, он его сын.
— Вы знали его отца? Как тесен мир. — Венсан обхватил себя руками так, как будто ему вдруг стало очень холодно, а затем чуть наклонил голову на бок и тихо заговорил. — Я впервые повстречал его в театре, куда я пришел делать зарисовки для той серии, которую вы заказали. Меня поразила его красота и та необычайная энергия, исходившая от него. И я предложил написать его портрет. Пока он позировал мы много разговаривали, и этот человек заставил меня взглянуть на многие вещи совершенно по-новому. Я даже на секунду усомнился в истинности моей веры. Так он был убедителен! Я никогда не встречал человека подобного Виктору. — Произнеся его имя, Венсан вздрогнул и его пальцы впились в плоть со всей силой, живущей в его изможденном хрупком теле. — Мой друг, я полюбил его в тот момент, когда сделал первый мазок кистью.
— Композитор и художник, танцовщик и маркиз, — Себастьян понимающе кивнул. — Трагичная история. Хотя, должен признать, красивая. В духе самых прекрасных постановок и книг. — Эрсан прищурился, смотря на Венсана, начавшего уходить в себя и чуть усмехнулся. — Неужели Виктора Люмьера вы любите больше Бога, раз даже несмотря на его неверные слова, вы не отреклись от чувств к этому человеку?