— Отменят все посвящения…
— А меня казнят.
Не паниковать? Да ладно, чего уж там. Можно и по зальчику побегать, с воплями "за что?!", хуже-то не будет…
— Лишат звания целительницы…
— А меня…
— А тебя казнят, — Крапива уткнулась мне в плечо и разрыдалась.
О, ягода-малина, дух осины и священный подберезовик! Нет, не надо истерик! Как же я теперь буду бегать по залу и рвать на себе волосы?
— За что судьба так жестока ко мне?
Ч-ч… что? Это же мои слова!
— Перестань, — я осторожно встряхнул целительницу, пытаясь привести в себя. — Не будут они это делать. Это же просто случайность.
Девушка сомнамбулически кивнула и перевела взгляд на лежащего друида:
— Я не хотела… — ее глаза вновь наполнились слезами. — Кактус…
О, Карма. Это ужасно.
Она плакала у меня на груди, а я ощущал себя так, будто меня режут тупой пилой. Таким подлецом я не чувствовал себя еще никогда. Лучше бы Крапива мне вовсе не помогала; и не грызла бы меня сейчас вина за что, что я приношу одни несчастья.
— Я опорочила честь рода. Память предков… От меня все отвернутся… ни один дух больше не заговорит со мной…
Это выздоровлением называется.
— Ты, это… не надо так расстраиваться, — растерянно промямлил я. — Они еще не узнали.
Плохой из меня утешитель.
— Сегодня вечером Клен будет говорить с Древом! — яростно взвыла друидка. — Лучше смерть, чем такой позор!
— Н-не надо, — я осторожно отобрал у нее какой-то флакончик, надеюсь не с ядом, и пообещал: — Я что-нибудь придумаю.
— Правда?
Нет. Точнее, были бы иные варианты.
— Ты можешь заколдовать Лес, чтобы он все забыл?
— Если бы у меня было высшее посвящение, — всхлипнула Крапива. — Если бы у меня была самая крошечная частичка Древа…
— За чем же дело стало? Мы же все равно к нему идем.
— Ты думаешь, никто не пытался? Древо защищают могущественные чары, и кости смельчаков лежат у корней, и прах их смешался с землей, — обреченно прошептала целительница. — Отдай мне зелье. Пусть все закончится быстро.
Я отвел руку и со всей силы швырнул флакон об стену.
— Ты! — взвизгнула разом ожившая друидка. — Ты хоть знаешь, сколько времени я на него потратила?!
— Кого травить собиралась? — светски поинтересовался я. — Между прочим, подсудное дело. Говори, что за Древо, и как туда добраться. Спилить не обещаю, но лист или шишку какую принесу.
— Ты с ума сошел!
Как же мне хотелось с ней согласиться.
— Ничуть, — я равнодушно пожал плечами. — Не хочешь помогать? Тогда я найду его сам.
— Нет! Ты погибнешь! — Крапива испуганно вцепилась в мою куртку, будто я уже мчался обдирать национальное лесное достояние, и жалобно добавила: — Лоза, пожалуйста…
— Вон этот, — я пихнул ногой череп. — Говорил, что только я могу проникнуть на кладбище. И он был прав; такое ощущение, что Лес меня не замечает. Я для него не человек.
— Но… Клен не возьмет тебя с собой, — нашлась друидка.
— С каких это пор Клен стал у нас командиром?
Крапива изумленно округлила глаза и прижала ладонь к губам.
— Ты… ты хочешь попросить командира?
— Нет, Великий Лес!
Друидка испуганно отшатнулась, но не замолчала:
— Мы пойдем, защищенные чарами. Клен не спустит с тебя глаз, покуда длится ритуал…
Да что она меня все отговаривает?
— Значит, надо его чем-то отвлечь, — предположил я. В голове начали смутно вырисовываться контуры плана. — Скажи-ка мне, что конкретно надо от Древа?
— Яблоко, — еле слышно прошептала друидка.
— Я… Только не говори, что Древо… Почему у вас везде яблони?! Почему не дубы, не ели, не березы?
— Это все ниморцы, — пробормотала друидка. — И их селекционные поля. Яблони — это еще что. Ты кукурузу не видел.
Несчастная нация. Бились, бились, и ничего-то у них не росло. А что они хотели от своей тундры.
— Хорошо. Я добуду это… яблоко, чего бы мне это ни стоило, и принесу тебе.
Крапива подняла на меня сияющие зеленые глаза:
— Ты правда это сделаешь?
На меня еще никогда не глядели с такой надеждой и восхищением…
— Клянусь.
А что я еще мог ответить?
…- Покойся с миром. И пусть твоя душа легко взлетит по ступеням, и твое новое рождение будет счастливей, чем это…
Печальные слова таяли в тишине. Я не мог заставить себя посмотреть на тело; запоздалый ужас липкой пеленой заволакивал сознание, и начинала бить нервная дрожь. Ведь там, на полу, в луже крови и с проломленной башкой, полностью и окончательно мертвый мог бы лежать я.