Уважение проявить стоило. Подполковник Карасев личностью был не менее известной, чем в свое время Власик. По иронии судьбы оба носили имя Николай, а по батюшке каждый из них был Сидорович. Второй был «тенью» Сталина, а первому еще только предстояло стать «цепным псом» будущего императора.
Чуть поежившись, Павел прошел мимо девушки-секретаря в небольшой, казалось бы, кабинет. Квадратов «пятьдесят». Не более. Официальная приемная цесаревича была куда как просторнее и представительнее.
— Присаживайся, Павел Анатольевич, — негромко предложил Константин Дмитриевич, словно у посетителя в планировщике на каждую пятницу стояла пометка «Совещалка с Долгоруким, 18:00.» сразу под пунктом «Заехать за туалетной бумагой.».
Взгляда хозяин кабинета пока не поднимал. То время, что Волконский шел до предложенного кресла, он предпочел потратить на изучение какого-то документа.
Клановец, устроившись вполне удобно, решил, что у него есть время чуток «повертеть головой», пока цесаревич «разгребает» листы, делая какие-то заметки в рабочем планшете.
Кабинет выглядел… обычно. До банальности. Да, удобно. Но такой скорее ожидаешь встретить в каком-нибудь госучреждении, а не в рабочей зоне одного из первых лиц страны.
— Павел Анатольевич, — вернул в реальность молодого человека негромкий голос.
Константин Дмитриевич, как оказалось, уже отложил в сторону очередную стопку листов, и сосредоточил взгляд на посетителе.
Далось это хозяину кабинета с некоторым трудом.
Волконский присмотрелся. Второй человек империи выглядел… неважно: легкая серость лица, явно чуть более частое дыхание (пока Константин Дмитриевич был поглощен документами, дважды переходил на дыхание через рот), легкое нарушение координации.
«Он устал.» — про себя отметил Волконский. Сильно. И сложно было даже представить насколько ныне цесаревичу не до выяснения отношений с проблемным опричником.
Впрочем, «разбора» полетов и не случилось.
— Павел Анатольевич, — негромко объявил свою волю будущий монарх. — Пока без оргвыводов.
Долгорукий сделал небольшую паузу и с силой протер покрасневшие глаза.
Слово «пока» клановец для себя выделил и запомнил. Оно было основным. Было даже страшно представить, сколько всего стояло за этим решением и на каком уровне оно принималось.
Этим цесаревич и ограничился, дав понять, что больше говорить на эту тему не намерен. Оно и правильно, в общем. В таких играх никто не будет тратить время на разжевывание ошибки. Возможность осознать и исправиться дали. Дальше сам. Справишься — служи спокойно. Неспособен… Ну, кто тебе тогда злобный доктор?
— Благодарю, — коротко склонил голову Павел.
Что тут еще скажешь?
— Полагаю, тебя волнует судьба Кошкиной Елены Витальевны… — скорее констатировал, чем спросил хозяин кабинета.
— Точно так, — ровно ответил Волконский.
Здесь он пока старался даже не шевелиться лишний раз. И вовсе не из страха. Просто свои «эмоции» он уже продемонстрировал. Да так, что до самодержца дошло. Теперь, пожалуй, стоит обратиться к сдержанности.
— Тут сложнее, — сообщил Долгорукий, растирая виски.
В груди Павла мигом сжался тугой комок. Однако усилием воли он заставил себя расслабить тело.
— Как ты знаешь, часть одаренных в аспекте Крови действительно служит империи…
Волконский кивнул. Да, это знание ему удалось раздобыть. Но и только. Слишком уж закрытая тема была. Из разряда «пред прочтением сжечь».
— … И содержание каждого обходится казне довольно дорого, — продолжил цесаревич. — Кроме того, требуется выделение ресурса специальных служб, медикаментозной подготовки, психологического мониторинга. Не говоря уж о том, что само существование подобных специалистов на службе государства — потенциальные риски для власти.
Молодой человек вновь кивнул, почувствовав, как закаменела напряженная шея. Все это Светлана ему просчитала давным-давно. И главным мотивом был именно последний. Даже за историю его собственного клана было задокументировано четыре случая, когда «заигравшиеся» родичи уничтожались «палачами». Никто не дожил даже до императорского суда. Впрочем, чего еще ожидать, если подобно Зигмунду Волконскому, например, практиковать человеческие жертвы. И когда его, наконец, разоблачили, счет «лабораторному материалу» давно перевалил за несколько десятков.
Однако нужно понимать, что слишком для многих казненные воспринимались вовсе не угрозой государства, а вполне себе любимыми и/или уважаемыми родичами… Так что существование любого живого владельца подобного аспекта — повод для вопроса «А почему жив он, а не мой брат/сват/дед?».