— Прощайте, господин Суров! — крикнул четвероклассник Князев, хорошенький мальчик, с ясными глазами и ямочками на щеках. Мечта педофила, мля!
Сергей посмотрел на его веселую улыбку сияющее лицо и угрюмо промолчал.
И подумал что навести их город и гимназию какой-нибудь знатный содомит как тут говорили (черт — как того великого князя звали который своих гренадеров сношал?) — определенно забрал бы к себе юное создание под каким-нибудь предлогом.
Проковылял по лестнице местная достопримечательность — дважды второгодник Лямкин — по имени отчеству Петр Авенирович, сутуловатый, какой-то старообразный, с изжелта-вялым лицом. Он учился скверно и отвечал уроки так медленно и уныло, что учителя теряли терпение и ставили ему двойки. Нездоровый, малокровный, мрачный, с больным желудком, он сидел вечно без отпуска, принимая наказание с тупой покорностью. На этот раз его каким-то чудом отпустили домой. Отчего то его прозвали «Россомаха» — припомнил попаданец на миг представляя себе голливудского одноименного мутанта. Тут слава Богу о такой гадости не знали — но чем-то Лямкин на него смахивал — корявой фигурой и внешностью видимо. Но ничего от этого северного зверя в честь коего и прозвали в нем не было… Не боец, не драчун не злюка…
«Даже и этот вот тупица идет в отпуск!» — с досадой подумал попаданец, провожая глазами сгорбленную фигурку «Россомахи»
— Дружище Суров, до свиданья! — крикнул толстяк Палинецкий, одноклассник и приятель Сергея. — Иду в отпуск: как говорят немцы «Маус-маус ком хераус!»* Нынче буду на именинах: имею намерение нализаться. Пожелай успеха… Адью! Тут кстати Курилов свежий куплет сочинил!
Я сидел над Цицероном,
Этим старым хвастуном:
Все во мне стояло колом,
Все пошло в башке вверх дном!
Переводишь, переводишь, —
И бессмыслица всегда!
Многих слов ведь не находишь
В словаре-то никогда.
— Здорово, а? Хлестко? Точно про меня писал! Ну, прощай друг любезный! «Утопну в горьком питии!» — как предки говорили!
— Экая довольная рожа! — процедил сквозь зубы попаданец, провожая однокашника завистливым взглядом.
— Суров, объясните мне, пожалуйста, «пифагоровы штаны»? — попросил невзрачный третьеклассник Воронин, хромавший по математике,
— Убирайтесь к черту с вашими дурацкими штанами! — огрызнулся попаданец. Простейшие же вещи! У вас голова на плечах — милейший или что? Самовар дырявый?
Впрочем, ему сейчас же стало жаль этого мученика геометрии; но Воронин успел уже обратиться с той же просьбой к семикласснику Марунову, который снисходительно объяснял ему теорему.
Блошкин снова явился и занял свое место около двери. Группа старших тут же окружила его и начались шуточки да прибаутки. Пансионеры любили от скуки послушать его россказни о службе — о турецкой кампании, об усмирении поляков, а еще — побеседовать с ним ради смеха о разных научных и философских вопросах. Как бы сказали в его время — прикалываясь над недалеким мужиком-простолюдином. Эти беседы они с подачи Березина называли «тускуланскими». (Суров никак не улавливал смысла — в этой области у него были провалы — а может и у реципиента. Но что-то античное наверное*)
— Вот ученые люди пишут, будто Луна Землю притягивает, — говорил Блошкин медленно и серьезно, между тем как в глазах его прыгал хитрый бесенок. — Правда это, господа химназисты?
— Правда, господин генерал, правда… — хихикали недоросли. Истинная правда!
— То-то замечаю я, как месяц взойдет, так меня словно потягивает да шатает..
— Куда ж тебя шатает то, Аристотель ты наш красноносый? — спросил длинный семиклассник Вознесенский, поповский сын, прозванный вполне традиционно — «Каланчой».
— Да известное дело — к бутылочке! — улыбался в ответ старый солдат.
Серые куртки похохатывали, а Блошкин самодовольно поглаживал свои смешные усы.
(У него ведь две георгиевских медали, вспомнилось Сергею, и рана от турецкой пули, скользнувшей по ребрам…)
— Ты расскажи-ка нам про полячек, как ты с ними хороводился, — осведомился между тем шестиклассник Стаменов, гниловатый довольно таки тип, приносивший в гимназию похабные картинки — скверно отпечатанные — как помнил реципиент. — У тебя сколько любовниц-то было?