— Прошения просим, Сергей Павлович, — сообщил он стоя в дверях — к вам матушка!
С тревогой Сергей заспешил за служителем
Вот нежданчик! На такое он не рассчитывал! Как ему себя вести черт побери? Не заметят ли чего? Говорят же что материнское сердце-вещун!
В швейцарской он увидел моложавую женщину как говорится со следами былой красоты, со светлыми волосами в перманенте и плоской шляпке.
В руке она держала черный ридикюль, заставивший вспомнить отчего то мультяшную старуху Шапокляк из детства, а в другой — корзинку накрытую ветхим полотенцем. Худощавая и довольно высокая, с бледным как мел лицом, она чем-то напоминала ему важную мышь
— Сережа — какое счастье! — воскликнула она обнимая и целуя попаданца в щеку. Мне сообщили что ты выздоровел!
Я уже хотела забирать тебя домой!
Как сообщила память — Лидия Северьяновна Сурова — в девичестве Карузина была женщиной как будто незлой, но упрямой и со строгими взглядами… А еще — что матушке нет и сорока…
— Мой дорогой, как же я переживала за тебя! — изрекла она, садясь в солидное кресло для посетителей. — Я привезла твои любимые пирожки с капустой и мясом и немного варенья. Надеюсь, это поднимет тебе настроение и поспособствует полному выздоровлению!
Сергей слабо кивнул, пытаясь изобразить на лице радость от встречи с матерью и гостинцев. (Черт — пирожки с мясом он ненавидел с тех пор как в юности жутко отравился уличным беляшом!)
— Большое спасибо, матушка! — выдавил он из себя.
— Ох — вижу ты еще не вполне оправился! — покачала она головой! Ваш доктор говорит что ты сможешь продолжать учебу! Но если ты не чувствуешь себя в силах — я могу потребовать отпуск для тебя.
— Нет, матушка, — бросил Сергей чуть испугавшись. Он пока не адаптировался к этому времени — и мало ли что заметят домашние? Я вполне здоров и мне и в самом деле нужно учиться! Я запустил себя и занятия!
— Ты знаешь, сын мой даже в самые трудные времена нужно помнить, что впереди всегда есть свет, — произнесла она, глядя на него с видом проповедницы. — Я верю, что ты сможешь преодолеть все трудности, которые встретятся на твоем пути.
Поговорив еще десять минут в таком духе она оставила его, поцеловав напоследок, и Сергей потащился обратно в камеру.
Пирожки и варенье он пожертвовал товарищам — вызвав неподдельный энтузиазм. А сам сперва почитал «Камчадалку» — не ради даже интереса, а скорее чтоб привыкнуть к орфографии. Затем — снова пролистал учебники и тетради…
А потом — когда все начали укладываться, он быстро лег и накрылся одеялом с головой, не обращая внимание на шепот товарищей.
Мыслей внятных не было никаких. Он не знал что делать. А что ему было делать? В книгах попаданцу полагалось удивляться, паниковать, плакать — ну или строить планы порабощения мира с использованием знаний из будущего. Но он мир порабощать не хочет… Предки его с поработителями в фельдграу боролись…
«Поживем-увидим».
Или как в неплохой книге американской писательницы будущих времен — «Я подумаю об этом завтра!»
И с этой фразой он и уснул на жесткой простыне…
Перед Сергеем отвлекая его от размышлений и воспоминаний появился Быков. «Брызгун» стал перед ним, важно моргая, и, наконец, изрек — явно смеясь над подопечным.
— Похоже пгидется вам помолитця у нас! Пгидется! — прокартавил он язвительно, повернувшись на каблуках, заковылял по коридору своей торопливой, семенящей походкой.
«Помолитця!.. — подумалось зло, так что стиснул зубы. — Погонят в церковь; а после молебна ни в каком случае не отпустят… Не положено! Да-сс — не положено-с! — по старомодному зачем-то повторил он с 'ерсом»
«Господи, воззвах к тебе, услыши мя…» — доносилось из отдаленного класса, где происходила спевка местного церковного хора.
«Вот принесли бы сейчас билет: теперь то можно уйти, можно вырваться!»
«Свете тихий, святыя славы…» — слышалось пение, И острая, щемящая грусть заползала в душу попаданца. Под стройные, протяжные звуки хора что-то подступило к горлу. Он конечно был крещен — крестился в начале девяностых повинуясь общему настроению — но там бывал в церкви раз в год да и вообще скорее был агностиком. Но вот сейчас… Может не без воли Небес он тут? Но что это в таком случае — испытание или искушение? Или от него чего-то хотят?
— Суров, почему за вами не пришли? — спросил, заставив вздрогнуть Барбович с традиционной гаденькой улыбочкой неслышно подходя на своих толстых пробковых подошвах.
Гимназисты терпеть не могли этого типа из мелких малороссийских дворян — с дубоватым лицом, иезуитским выражением глаз, скверной усмешечкой на тонких губах и кошачьей походкой. Сюда его перевели из полтавской гимназии — вроде из-за какой-то истории. Он был по натуре не педагогом, а скорее фискалом — обожавшим вынюхивать и высматривать и отдавался этому делу с каким-то извращенным сладострастием: подглядывал, подслушивал, шарил потихоньку в тумбочках и партах и вечно нашептывал что-то директору. Какая ему была в том корысть, впрочем было непонятно.