— Меня к себе сам Дьявол не возьмет! — повторил попаданец с каким то ехидным наслаждением — Браво, Курилов!
И внезапно примерил эту фразу к себе.
Ну да — точно про него! Истинно — ведь Дьявол его не взял да и Богу оказался не нужен — засунули в небесной канцелярии его душу в это тело предка… Стоп — а предка ли? Или все же постороннего? Вроде ведь в семейной хронике не фигурировали даже намеком никакие Суровы… Но это, если подумать, ничего не значит — сколько всего потерялось в войнах и смутах двадцатого века⁇ Да и в конце концов бывает и так что, женщина может быть беременна не от мужа (и даже не знать точно — от кого именно). Или, ребенка вообще могли, к примеру, усыновить или удочерить во младенчестве…
Часы пробили три: каждый удар болезненно отзывался в сердце Сергея.
— Су… Сутанов! — крикнул Быков голосом молодого петуха.
У Сергея екнуло сердце: но услыхав чужую фамилию, он сердито взглянул на означенного Сутанова, довольно побежавшем за билетом… Хотя чего бы сердится — уж тот то не виноват в семейных проблемах попаданца⁈ Отошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.
— Что же, на следующей неделе наш литературный вечер? — спросил его уже одетый в шинель Сутанов со своей обычной насмешливой улыбкой.
А — ну да вспомнил Сергей. И в самом деле — вскоре назначен литературный вечер их самодеятельного гимназического общества «Новый Арзамас». Его предшественник даже написал к нему доклад — сейчас с прочими бумагами уложенный в ранец.
Стройный, красивый, выглядевший старше Сутанов заметно важничал и держался особняком. Отец его, действительный статский советник, приписанный к МИДу — но в штате как будто не состоявший, уехал на год за границу и поместил на это время сына в провинциальный пансион, где Сутанов почувствовал себя как путешественник на постоялом дворе. Он ходил по праздникам к тетке, важной баронессе, и относился к пансионерам и ко всему пансионному бытию несколько свысока.
— Почем я знаю, состоится ли вечер, — ответил попаданец печально. — Вы видите, я в клетке-с! Отпустят ли в следующую субботу⁇
— Ну-с, до свиданья! — усмехнулся Сутанов, небрежно подавая Сергею руку и смотря, по своему обыкновению, не в глаза собеседнику, а куда то в сторону.
— Сто, Сугов, скусненько? — прокартавил Быков, подходя на своих тощих как у цапли ногах.
Попаданец посмотрел на его белое увядшее какое то лицо обрамленное жиденькими, прилизанными белокурыми волосами и расплывчатыми, мягкими чертами; на золотые очки, под которыми суетливо бегали близорукие бесцветные глаза…
И отчего то вдруг захотел влепить в него маваши-гири. Дурацкое намерение — и неосуществимое к слову — растяжка у этого тела никакая. Надо заняться гимнастикой… Но когда — если все время забирает освоение нынешней орфографии с ятями и ерами — в чем память донора не всегда помогает да эту латынщину. Если бы не курсы итальянского и греческого пройденные в годы его туристического бизнеса — так вообще вылетел бы вон из сего богоугодного заведения.
— Да, — как можно более презрительно осклабился попаданец — скусненько!
Быков не притеснял гимназистов, не жаловался на них начальству, заигрывал со старшими, но почему-то все относились'к нему пренебрежительно. Он поступил в гимназию не так давно. На первом же уроке отношение учеников к нему сразу и надолго определилось. Память Сурова это сохранила: он вошел в класс торжественно, в длинном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, в высоком стоячем воротничке, в золотых очках, серьезный и важный, Оглянув всех задумчивым взглядом, он приосанился и начал говорить речь:
— Дети! Господа! Мы еще с вами незнакомы, но я знаю, сто вы — дети хогосые… и я надеюсь, сто мы будем с вами хагосыми дгузьями… Поэтому, хоспода, я пгосшу вас…